Возьми это проклятое пространство!

      Все начинается с того, что они промокают под дождем, и Сухи предлагает зайти к ней, потому что тут недалеко.       И Чанми привычно шутит, а Сухи привычно отбивает выпады, и все хорошо. До тех пор, пока…       Сухи говорит, что пока переоденется, и пропускает Чанми в душ первой. Чанми специально задерживается немного подольше, потому что она любит душ, струи горячей воды ударяют по телу, и она тает, как пластилин.       Чанми выходит из душа обновленная и свежая, паря мыслями где-то далеко, но прежде, чем она успевает повернуть, чтобы оказаться в гостиной, она кое-что слышит и замирает.       — ...ага, я знаю. Красота, стройность, глаза, в которых можно утонуть, — Сухи мечтательно вздыхает, а Чанми краснеет, будто ее цвет ее волос пытается захватить ее лицо, но остается на месте. — Ах, а цвет какой! Благородный белый! — «белый»? Чанми внезапно требуется опереться о стенку. — А перья? Мягкие, нежные! А клюв? Ну разве ты не произведение искусства, а, Балда? Ты всем нравишься, и она тоже тебя полюбит, ну не переживай ты так!       — Страшно, — раздается крикливый голос, и Чанми чувствует, как седеет. Господи, кто это?!       — Аха-ха, да... ты как всегда прав о моих чувствах...       Чанми выскакивает из-за угла, словно скример, и шарит глазами по гостиной, пока не натыкается на попугая. Сухи стоит коленями на диване в новой чистой и сухой одежде и нежно касается пальцами доверительно вытянутого клюва.       «Я действительно хочу набить морду попугаю?» — спрашивает себя Чанми. — «Боже».       Она выдыхает.       — О, не слышала, как ты вышла, ха-ха, — Сухи садится на диван нормально, сжимая обивку. — Ну, как себя чувствуешь?       Чанми косится на попугая.       — Душ не очень.       — Правда?       Чанми садится на диван, невольно на двадцать сантиметров дальше, чем обычно.       — Да.       Сухи молчит.       — Ну, раз уж ты здесь, посмотрим фильм?       — Давай.       — Ага, хорошо, только я сначала в душ сгоняю, а ты пока можешь пошариться на кухне, у меня вроде были какие-то закуски.       И Сухи хватает полотенце — Чанми ловит край ее улыбки — и уносится в ванную.       Чанми победоносно смотрит на попугая.       — Сдохни, — отзывается он.       Сухи возвращается минут через десять, и они врубают мелодраму, потому что их любит Чанми, и смотрят, пока за окном не темнеет и так — в полутьме, в доме Сухи, на диване Сухи, рядом с Сухи Чанми чувствует себя как никогда уязвимой и поэтому только сильнее обнимает свои колени.       Слышно, как попугай чистит перья и перелетает туда-сюда, издает какие-то звуки, клянча закуски, но Сухи каждый раз напоминает ему, что ему вредно есть такое, и у Чанми неприятно сжимается живот.       Конечно она не... Сухи к попугаю, просто...       Чанми фыркает и позволяет себе упасть в сторону, оказываясь на коленях Сухи, вытягивая ноги поверх подлокотника за пределы дивана; Сухи осекается.       — Э-эй, т-ты чего это?!       Чанми почти физически — телевизор и его слова теряют фокус — чувствует, как Сухи не знает, куда девать руки.       Чанми хватает одну из них и кладет на свое плечо, хмуро уставившись в экран.       — Ты не думай ничего, я так с мамой смотрю фильмы всегда.       — Аха-ха, — Сухи смеется беспомощно. — Да, теперь мне все ясно.       Тем не менее, она сжимает руку на плече, едва заметно смещается, устраиваясь поудобнее, и Чанми вдыхает немного рвано.       Пальцы ее левой руки находятся прямо рядом с коленом Сухи, и она их вытягивает, легонько касается ногтями, даже царапает ткань джинс.       Она поворачивает голову, чтобы зарыться лицом в чехол дивана, и бурчит:       — Почему ты не делаешь мне комплименты...       Ее уши краснеют, но в полутьме все одно, да?       — А? — растерянно откликается Сухи, и на секунду кажется, что Чанми может свернуть с темы, просто сказать что-нибудь другое, вроде: «Передай мне попкорн, пожалуйста», но она не такая слабая. Причем здесь вообще слабость? Обычный вопрос!       Так что Чанми резко переворачивается на спину и сердито смотрит Сухи в лицо, открытое и беззащитное.       — Почему ты не делаешь мне комплименты? — требует Чанми.       Рука Сухи на мгновение замирает над грудью Чанми из-за смены позиции, а потом опускается рядом с боком. Сухи усмехается, будто ее ударили в солнечное сплетение, и эта усмешка — вырванное, украденное дыхание.       — Не ты ли запретила мне практически все комплименты, в том числе завуалированные, на следующий же день после того нашего разговора? Что тебе теперь не нравится, королева драмы?       — Ну... — Чанми отводит глаза, но тут же снова собирается с силами и тычет в плечо Сухи указательным пальцем. — Ты такая!.. Такая!..       Сухи смеется, ее колени дрожат под Чанми, внутри Чанми пузырится раздражение вперемешку с...       — Какая? — спрашивает Сухи, широко и по-доброму улыбаясь.       — Тц. Благородная!       — Я? — на ее лице веселье пополам с неверием.       — Я к тому, что... — Чанми теребит свои волосы, смотрит на них и ничего не видит. Такие настоящие разговоры — не то, в чем она сильна, признавать уязвимость — не то, в чем она сильна. — Ты обещала, что будешь некомфортным другом, но тот, кто доставляет неудобства другому из нас двоих — это я...       — Я предостерегала, — Сухи вздыхает.       — Угрожала еще скажи, — Чанми фыркает, смотрит мгновение на лицо Сухи и тыкает ее в щеку.       — Чанми... — Сухи смотрит на нее с выражением лица воспитателя, чьи дети разрисовали все стены и вдобавок его лицо, пока он спал, но это не впервые, и он смирился.       — Ты всегда так делаешь, — игнорирует ее вялый протест Чанми, продолжая тыкать. — В первую нашу встречу ты сделала мне блинчики только потому, что услышала, что мой парень не хочет их покупать, и он потом еще долго жаловался на это, а я тогда подумала, что ты такая крутая...       — Правда? — в голосе Сухи так много радости, что Чанми даже смазывает последнее движение и выходит так, что она проводит пальцем по щеке Сухи, но мгновение быстро теряется за словами Чанми:       — Да! И когда... Ани, — Чанми может гордиться собой за то, что не выплюнула ее имя, — пришла, чтобы отдать компенсацию за испорченную сумку того мужика, ты не хотела принимать деньги и вместо этого попросила ее автограф.       — Ну, это пустяки... — бормочет Сухи в соответствии со своей идеологией «деньги это не главное», рука Чанми уже несколько секунд как замерла у ее лица.       Разошедшаяся Чанми продолжает:       — И вообще, каждый раз, когда я прошу тебя о чем-то, ты просто делаешь это, даже если это тебя как-то стесняет. Я занимаю так много пространства, а ты просто ютишься в сторонке, давая мне место. Да даже сейчас!       Чанми в отчаянии взмахивает правой рукой, обозначая их положение, а левую неожиданно сжимает Сухи, совсем несильно, осторожно.       — Чанми... — пауза звучит так, как будто Сухи пропускает в середине какое-то очень важное слово, но она говорит так нежно, так нечестно нежно (и смотрит), что лицо Чанми решает, что настало самое подходящее время сменить цвет на что-то поярче, а руку Чанми, там, где ее касается Сухи, начинает покалывать. Чанми невольно сглатывает. — Чанми, нет ничего странного в том, чтобы напрягать того, кому ты небезразлична.       И Чанми шевелит губами, следуя за словами Сухи, и что-то они ей напоминают, но она никак не может вспомнить, что.       — Пф, — фыркает Чанми. Ее никогда раньше не напрягали ухаживания парней, она никогда не чувствовала себя обязанной им чем-то. Это было само собой разумеющимся, что ей восхищаются, ведь это ее роль, главная роль — это про нее. Зачем она вообще пытается дать кому-то пространство? — Послушай, мои предыдущие отношения с парнями никак не травмировали меня и вообще... я знаю это!       Чанми высвобождает руку из осторожного, но твердого, захвата Сухи и садится на диване, оказываясь к Сухи спиной, потому что вспоминает, где и при каких обстоятельствах говорила про то, что напрягать свою вторую половину не зазорно.       — И вообще, к чему ты об этом?! Это было бы нормально, если бы мы встречались, но мы не встречаемся! — Чанми говорит с какими-то странными интонациями, большой палец трется об указательный, будто пытается раздавить что-то — неудобные чувства, скрытые желания и противоречия — и разжечь из них огонь, который бы осветил эту комнату и придал ей сил.       Чанми почти чувствует, как Сухи обнимает ее со спины, зарывается носом в шею, вдыхает ее запах, заставляя Чанми внутренне трепетать; но этого не происходит. Призрачные прикосновения возможного, призрачные прикосновения прошлого, мозолистые пальцы ее парней, суровый запах мяты — все это так и остается висеть в воздухе, потому что Сухи говорит:       — Верно, мы не встречаемся.       В ее голосе есть немного едва заметной дрожи, так дрожит воздух над огнем. Сухи продолжает, и воздух остывает, остывает, остывает:       — Знаешь, — она усмехается трескуче, как-то смещается на диване — Чанми почему-то думает, что она облокачивается на колени и собирает руки в замок; и по одному пальцы высвобождаются из него, следуя за ее словами, выпуская на свободу то, что Чанми пыталась растереть между пальцев и сжечь. — Мои предыдущие отношения тоже не травмировали меня. Я не плакала, когда мне разбивали сердце и уж тем более не тащила Май выпить со мной, чтобы вывалить на нее все, что я чувствую. Я точно спала ночами, хорошо ела и не пялилась в потолок часами, пытаясь понять, что на этот раз я сделала не так, а иногда и вовсе не думая. И конечно же я не влюблялась до этого в гетеро и не позволяла себе надеяться. Потому что я такой вот сильный человек.       — Эй, ты!.. — начинает возражать Чанми, резко полуоборачиваясь к Сухи, и дыхание застревает в ее горле, когда ее взгляд ловит блеск слезы, стекающей по щеке Сухи. — Эй-эй-эй! — она пугается, но ее голос звучит грозно. Чанми хватает лицо Сухи, твердо вытирает глаза, растирает щеки, чтобы взбодрилась. — Прекращай давай!       — Т-ты тоже! — Сухи хватает ее руки и отводит от лица, но Чанми снова за него хватается, и губы Чанми странно кривятся в попытке сдержать ухмылку, потому что все лицо Сухи красное, красное, и отнюдь не из-за трения.       Сухи отводит глаза и неразборчиво бормочет:       — Ты издеваешься надо мной, да? Тебе нравится видеть меня такой слабой, да?       Ухмылка все же захватывает лицо Чанми против ее воли. Сухи кидает в нее неожиданно острый взгляд и просто смотрит.       — Что? — возмущается Чанми, когда становится совсем уж некомфортно.       — Да просто... ты очень красивая.       Чанми тут же отдергивает руки, будто обжегшись и смотрит куда угодно, но только не на Сухи.       — И милая, когда так краснеешь.       Повальная искренность Сухи разбавляется долей насмешки, и Чанми благодарна ей за это, потому что эта ее искренность сжигает в ней что-то, что не должно гореть.       — Заткнись! — Чанми ударяет ее в плечо.       — Ауч. Ну что, теперь я достаточно некомфортный друг для тебя?       Чанми снова фыркает и проглатывает свое «Даже слишком!», потому что ладно, хорошо, для нее «слишком» будут любого такого рода слова Сухи.       — Достаточно, — для проформы недовольно бурчит Чанми, садясь рядом с Сухи лицом к экрану телевизора и подтягивая под себя ноги. Возвращается звук. Играют титры.       — Ты привыкнешь, — подбадривает ее Сухи в насмешливой манере, хватая со стола наполовину опустошенную миску с попкорном. — Как... — попугай тут же подлетает к ней и садится на подлокотник, требовательно тянется лапой к миске; Сухи его отталкивает.       — Жмот! — ругается попугай, взъерошивается и принимается выжидать.       — Как я привыкла, привыкнешь, — со вздохом завершает она, и Чанми настолько сильно хочется смазать эффект ее слов, что она тянется поверх миски рукой к попугаю, опираясь другой на диван и продавливая его.       — Привет, я Чанми, — доброжелательно здоровается Чанми, чувствуя, как в ее щеку ударяется последнее теплое дыхание Сухи перед тем, как прерваться.       «Не надейся, я не проиграю в этой игре», — злорадно думает она.       — Балда! — восклицает попугай и ломает все.       Но это уже совсем другая история.