Атолл

      Это слишком много.       Наблюдая за тем, как Грогу плещет лапкой в ямке с песком, гоняя разноцветных полупрозрачных рыбок, Дин Джарин думал о том, что человеческим существам не суждено испытать в жизни всю полноту счастья, и не ему, Дину, становиться исключением из этого правила. Всё это сон. Сколько раз в его одиноких скитаниях ему снилось нечто подобное... Вот и теперь. Это бескрайнее распахнутое небо, этот аквамариновый океан, две огромные луны, прозрачными облачками висящие над горизонтом, и в особенности – волшебный малыш – всё это лишь плоды его воображения. Должно быть, его подстрелили где-то посреди Мос-Эспа, и теперь он счастливо бредит в резервуаре с бактой. Сейчас из предрассветного тумана всплывёт лицо Бобы Фетта или Феннек Шэнд, и Дин, горько усмехнувшись ускользнувшей мечте, продолжит свой путь борьбы и лишений…       Грогу поднял уши и устремил на человека проницательный взгляд. Казалось, он услышал его мысли. Трёхпалая лапка деловито пропутешествовала ко рту, серебристо-синяя рыбка исчезла в недрах желудка ребёнка. Грогу икнул и немного поморщился – то ли от морской соли, то ли вкус рыбки ему не слишком понравился.       - Ешь, что ни в себя, а росту не прибавляется, - сказал Дин, давя двумя пальцами крупного комара, подбирающегося к темечку крохи.       По правую и по левую руку, сколько хватало глаз, веером разбегалась белая песчаная коса, увлажнённая недавним отливом. За широким пляжем тянулся невысокий кряж; там - прямо на голых камнях - произрастали причудливые деревья, похожие на ноги тунов – с дутыми стволами, серо-серебристой гладкой корой и распускающимися на кончиках самых тонких ветвей маленькими розовыми цветочками, слегка светящимися в неверном утреннем свете. Некоторые деревья были огромными, как дома, другие - не выше садового кустарника. В них содержалась жидкость – можно было проткнуть упругий ствол и пить через трубочку прозрачный сок, очень напоминающий воду.       Над океаном медленно занималась заря. Дин снял с головы шлем, подставляя ветру смуглое, коротковатое, не слишком красивое лицо, в котором зато было что-то соколиное, и чутко прислушался к шуму волн. Всепоглощающее спокойствие, которое он испытывал в этом моменте, прежде было доступно ему лишь в детстве, и давно уже он смирился с тем, что его светлые дни миновали.       Аквиларис ничем не напоминал мирную зелёную планету, на которой Скайуокер обучал малыша, но тут было на что посмотреть. Раз уж ребёнок вернулся к нему, Дин хотел показать Грогу добрый мир, красивый, спокойный, приветливый – такой, которого он всегда желал для него. Им обоим нужно было отдохнуть от стрельбы, взрывов, татуинской жары и болтовни Пели Мотто.       Они жили здесь уже неделю, летая от острова к острову, занятые только охотой на вкусную дичь, купанием, построением замков из песка да наблюдениями за местной флорой и фауной. Дин учил малыша плавать и немного говорить, но тот с куда большим удовольствием сидел на плоту, который мандалорец соорудил для него. Пока его могучий друг, делая широкие, сильные взмахи руками, переплывал очередную лагуну, Грогу глазел сквозь прозрачную воду на диковинные города из грибов и кораллов, целые башни подводных цветов, вокруг которых стаи рыб носились, как автокары мимо небоскрёбов на Корусанте.       Алый край местного светила показался над океаном. Солнечные зайчики, отскочив от полированных доспехов Дина Джарина, брызнули на лицо Грогу, и малютка заулыбался, вскидывая ручки, пытаясь поймать ими свет.       Мандалорец улыбнулся в ответ. От природы он не был мрачным человеком – его подвижным чертам шли улыбка, смех. Малыш умел исцелять не только телесные, но и душевные раны. Сгусток счастья, которое заключало в себе это крохотное существо, то и дело хотелось прикладывать к сердцу, как целебный пластырь. Дин видел, что его прикосновения так же приятны ребёнку, как и ему самому, а потому уже не чувствовал угрызений в собственном эгоизме и не отказывал себе в удовольствии часто брать малыша на руки, гладить по голове, позволять ему прикасаться к своему лицу, часами слушать, как тот лопочет на своём смешном детско-инопланетном языке, ласково говорить с ним, играть, смеяться.       - Иди ко мне, мой хороший.       Грогу совершил один из своих невообразимых кульбитов, которым выучился у Люка (джедайская магия), и занял привычную диспозицию у мандалорца на сгибе локтя.       - Правда, здесь красиво, Грогу? Или тебе больше по душе Набу?       - Тууу-ут.       Малыш уткнулся лбом в небритый подбородок Дина и замер у него на руках, медитативно теребя в коготках колечки кольчуги, всматриваясь глубокими глазёнками в сверкающую дорожку на волнах. Внезапно их накрыла крылатая тень. Грогу поднял голову и запищал от восторга: над ними парили два удивительных существа, похожих на толстые одеяла с длинными тонкими хвостами. Они летели, мерно взмахивая плавниками, словно плыли по воздуху.       - Летающие манты, - прокомментировал Дин. – Такие ещё водятся на Фелуции, а раньше водились и на Алдераане.       И Мандо пообещал свозить Грогу на Фелуцию, где много болот, огромных светящихся грибов, фантастических прозрачных лесов и, конечно, вкусных лягушек. Дин шагал по кромке плещущейся воды, оставляя широкие следы сапог, которые тут же зализывал прибой и припоминал все сведения о болотистой планете, какие уцелели в его памяти, а ребёнок внимательно слушал.       Он любил голос мандалорца, любил, когда человек что-то рассказывает ему, объясняет. Грогу нравились эмоции воина, обращённые к нему: они были чистые и искренние, нежные и преданные. За холодной сталью брони скрывалось не только храброе, но любящее и верное сердце. И… увы – очень больное. Будучи форсюзером, Грогу чувствовал, что с момента их разлуки Дин пережил больше, нежели перенести возможно, и теперь остро нуждался в его обществе и его заботе. У человека прибавилось морщин, волосы на висках посеребрились. Малышу это очень не понравилось, и он принял свои меры, так что за время их воссоединения Дин посвежел и оттаял, даже перестал каждое утро глотать плохо пахнущую дрянь из пузырька, который носил в походной аптечке на поясе, но страдание, глубоко запечатлевшееся в его чертах, не сошло на «нет». Он не верил. Постоянно ждал новой жертвы, новых испытаний, того, что его хрупкое счастье вновь отнимется у него.       Дин закончил рассказ о чудесах далёких миров и умолк. Малыш сконцентрировался на мыслях воина. Сейчас его Мандо был спокоен и светел, как этот рассвет, но где-то глубоко внутри, как заноза, сидели сомнения и страхи. Грогу осторожно нырнул на слой глубже, и вдруг чудесный пейзаж планеты перед ним выцвел, пушок на голове встал дыбом, а тельце содрогнулось, словно его пронзили насквозь.       Он увидел Дина. Седым – совсем седым и совершенно неподвижным, а он, Грогу, стоял рядом, и рядом был Люк, и вроде бы ещё кто-то был, но это было неважно. Дин не двигался и не говорил, и сколько бы Грогу не звал его, постаревшее, любимое лицо оставалось окаменевшим и холодным.       Грогу вынырнул из видения, как из тёмного омута, глаза крохи увлажнились.       Этот манёвр не остался незамеченным. Дин Джарин осторожно встряхнул его.       - Что ты сейчас… Грогу! Не делай так больше!       Кривя сведённое судорогой плача морщинистое личико, малыш обнял голову человека, гладя щетинистые щёки и размазывая по ним жидкие сопельки. Недавно он выучился произносить имя своего друга. Тоскливое «Диииииииин», - разнеслось над пустынным пляжем.       Мандалорец прижал создание к груди, нежно укачивая, задыхаясь от переполняющих его чувств.       - Хороший мой… Грогу. Не плачь. Я рядом. Всегда буду рядом, дружочек.       Что-то царапнуло Дина изнутри. Он привык говорить правду. Даже детям.       - …столько, сколько смогу. Однажды тебе придётся отпустить меня. С этим уж ничего не поделаешь. Это называется «уходить в путь всей земли».       Грогу прянул ушами. Люк говорил ему об этом. Да, Люк предупреждал… Но это неправильно. Грогу знал, что такое смерть. Пожалуй, слишком рано узнал об этом. Но Дин Джарин… это не должно относиться к нему. Теперь Грогу рядом и всегда спасёт его. Никакая рана или болезнь не задержатся на его теле. Так почему же…       Ребёнок снова тихонько захныкал.       Дин присел между похожих на рога двух серых брёвен, вымытых на отмель могучим океаном и вдруг запел. Твёрдые слова на незнакомом языке звучали торжественно и печально, а голос Дина перекатывался, словно волна:       «Кир’ам аденн сурьенн солд верда -       Гир анна’аде Манд’алор.       Нар пли'ка дар акурик бэр бу’шезе       Вал водэ вандехеде бетенор.       Ал карэ свон - нор аранари джезе.       Дор влэн нен ур тот лэг варон.       Кар’та вэлте - валунн дореза       Куун октонде нэ’йе гол…»       Дин подавился звуком — он не мог дальше петь, хотя следовало. Это были лишь начальные слова длинного плача, который сочинили мандалорцы после Великой чистки. Песня быстро разнеслась по Галактике и стала погребальной. Все кланы пели её, почти не меняя слов, и Дин тоже её знал. На всеобщем языке ходило не так много переводов, хотя песня была очень красивой. В ней слышался звон оружия, плач вдов и сирот, но была и радость - возвышенная и пронзительная, могущая побеждать смерть. Мотив песни запоминался, влетая в душу, как орёл.       - На самом деле, она очень длинная, - пояснил Дин, подушечкой пальца вытирая личико ребёнка. - У меня не хватит искусства, чтобы точно перевести. Она о том, как Мандалор затопила Великая Скорбь. Там много про битвы, вековые традиции, воинскую доблесть и нашу религию. Но если примерно и вкратце на общегалактический, то получается следующее:       «Злая смерть унесла жизни храбрых воинов,       Кого призвал на битву Мандалор.       Сложили в груду их шлемы       И сотворили плач по ним братья.       Ярче звёзд сияет конец пути героев,       Их души теперь едины -       В одном костре поднимутся к небу.       Нам не нужны надгробия,       Ибо все мы - одна душа,       Мы встретимся снова,       Мы встретимся снова в чертогах Мандо…»       - Мы встретимся снова… - повторил Дин на мандо'а почти шёпотом и посмотрел на ребёнка. Крошка прижался к нему всем телом, пристально уставившись в глаза, обхватив лапками наплечник, словно всё понимал и пытался… утешить?       - Так что выше нос, приятель, - продолжал Дин. – Раз уж ты выбрал путь мандалорца, никуда тебе от меня не деться – хотя бы мы и воссоединились спустя тысячу лет. Это совсем недолго, когда впереди целая вечность. В жизни всегда так: встречи, разлуки, и снова встречи.       Убаюканный пением, Грогу свернулся на руках Дина калачиком. Ему всё ещё было грустно. Он предпочёл бы лучше никогда не разлучаться. Но раз его Мандо говорит, что они снова встретятся, значит, так оно и есть. Ведь вот же – встретились они теперь... Дин всегда держит слово. "Не скорби о тех, кто уходит, ибо все мы однажды станем едины с Силой" - всплыло откуда-то из глубин его памяти. Нет, Сила не разлучит его с Дином. Когда настанет время, они уйдут вместе. Да, вместе... Эта мысль весьма ободрила и успокоила ребёнка. Они ещё немного посидели, глядя на солнце и океан, столь неуловимо перетекающий в небо, что они казались единым целым. Казалось, вода поглощает облака, и вот из них-то потом и получаются белые барашки волн. И чудилось обоим, что они уже не на земле, а в какой-то акварельно-голубой сфере, которой нет ни конца, ни края, и где прошлое перемешивается с настоящим, а настоящее - с будущим.       - Грогу, мой маленький друг, - ласково сказал Дин, - впереди у нас ещё много счастливых дней. Предлагаю немного перекусить и отправиться смотреть глубоководных китов. Я тебе не говорил, что эта навороченная набуанская машинка может сносно маневрировать даже под водой?       - Бу-ии? - удивился малыш.       Это означало, что Дин хитёр и скрытен, как джава, и Грогу немного сердится на него, но, конечно, хочет посмотреть китов.       Начинался новый день, над небесным куполом таяли последние звёзды.