Основы хиромантии

      — … это холм Венеры, а вот рядом — линия жизни. Что-то она у тебя длинновата…       Они сидят на полу, опершись взмокшими спинами на прохладную стену. Июльская ночь душная, вязкая и необычно спокойная; голова Порко лежит на плече у Райнера, щекочет прядями волос обнаженные ключицы. В этот раз летняя жара, похоже, решила окончательно испепелить Марлию — в полдень показатели термометров перевалили за сорок, что обычно не свойственно для местного климата. К вечеру ситуация особо не изменилась; народ рассовался по домам да по медпунктам с тепловыми ударами — наверное, поэтому на улице так тихо, только под окнами как обычно оглушительно стрекочет всякая гадость. Галлиард горячий в любое время года, а от стоящего зноя — так вообще раскаленный; держит в руке ладонь Райнера, водя по ней пальцем, медленно, внимательно, оставляя влажные следы, попутно бормоча себе под нос. Браун сидит, боясь пошевелиться; старается слушать молча, даже почти с серьезным видом, пока плавится плечо под чужим виском.       — …здесь вот линия судьбы, — ногтем впивается в кожу, — тут — мудрости. Странно, что она здесь есть. А вот это… Так, это я не помню.       Райнер не выдерживает:       — Ты где этой чуши понабрался?       — Закрой рот. Нашел как-то в гостях у бабки одну старую мракобесную книжонку. Интересную, даже с картинками. Как раз в то время, когда ты на Парадизе хренью страдал. Решил, не стал воином — буду колдуном. Чего смеешься? Я, на самом деле, личность разносторонняя.       — И куда ты потом эту книгу дел?       — Сжег, конечно. Не хватало еще, чтоб меня за нее повесили.       Порко встряхивает головой, откидывая со лба прилипшие волосы. Перехватывает руку поудобнее, вздыхает, что-то напряженно вспоминая.       — Бабка, наверное, расстроилась, — замечает Райнер.       — Не думаю. Она тогда уже полоумная была, а потом умерла, — указательный палец Галлиарда тычет посреди ладони, — Это твоя линия любви.       — И что с ней?       — Голубая.       Браун снова смеется; зарывается носом в макушку Галлиарда, едва сдерживается, чтобы не чихнуть от попавших в ноздри волос. Вдыхает уже родной запах, вплетенный в светлые пряди и теряющийся в густой духоте; думает — после этого лета никакое пламя Инферно, в принципе, уже не пугает. А в ад они с Порко отправятся точно — или за слепую преданность кровожадной стране, или за мужеложство, или за богохульные гадания, или же за все вместе; только вряд ли там будет жарче и страшнее, чем сейчас в Марлии. Может, и там среди бурлящих котлов для них найдется более-менее прохладный спокойный угол, где можно будет, слипнувшись, сгорать друг о друга в перерывах между муками за совершенные грехи.       — Я бы на твоем месте так не веселился, — бурчит Порко. Тянется свободным мизинцем к запястью Райнера, поглаживает как бы невзначай, — В той же книге вычитал, что, если нажать на определенную точку на ладони — сразу умрешь. Сердце остановится. На востоке такое практиковали, в древности. Оттуда как раз вся эта эзотерическая мура пошла. Придворные лекари свергали императоров, просто добравшись до их ладони. Умерщвляли таким способом целые династии. Но это надо быть мастером.       — Ну нет, это ты уже придумываешь, — Райнер шевелит затекшими пальцами. — Не может быть такого. Было бы все так просто — не случалось бы столько бессмысленных и кровопролитных войн.       Галлиард поднимает голову, отстраняясь от плеча. Взгляд у него осоловелый, лоб хмуро сморщенный, в желтом свете — как большой кусок кураги; с взъерошенными волосами Порко напоминает грозного экзотического попугая. Руку Брауна не отпускает, говорит серьезно:       — Может. Но тайное знание на то и тайное, что не передается кому попало. Точно не тем, кто в случае чего хватается за меч и развязывает войны. И не тем, кто убивает легко и без сожалений. А людям башковитым. Вроде тех просветленных типов из религиозных сказок. Настоящие мудрецы не кровожадны. Они знают, когда смерть действительно во благо.       — Слушай, да ты точно подходишь под это описание.       — Ага. Смейся дальше.       Порко сам начинает улыбаться — едва заметно, краешками губ — и сильнее сжимает пальцами широкую ладонь. Райнер примирительно бодает его в висок, приобнимает свободной рукой:       — Ну так давай проверим. Где, ты говоришь, эта точка? Попробуй на мне. Может, ты и правда просветленный.       Галлиард качает головой:       — Вряд ли. Из меня все же вышел воин, а не колдун. Вот из-за этого, наверное, бабка бы точно расстроилась. Я оказался как раз из тех, кто в первую очередь берется за меч. Из большинства. Мое оружие — злость и грубая сила. Представь, что было бы, овладей я тайным искусством умерщвления через ладони? Тихонько поубивал бы половину тупоголовых дятлов в Либерио. И еще треть осточертевших надутых военных. И тебя заодно.       — У тебя еще есть шанс.       У Порко влажно блестит лицо и чудной дугой изогнуты брови. Он усмехается; кладет голову обратно на плечо Райнеру — совсем около шеи, мазнув кончиком носа у сонной артерии. Обжегши дыханием и так распаленную кожу:       — А если получится? — ощупывает ладонь в невесомо-нежном жесте. — Возьмешь и откинешься прямо здесь. Что я тогда делать буду?       — Не знаю, — Браун честно и коротко пожимает плечами. — Найдешь кого-нибудь другого, чтобы издеваться. И все-таки займешься карьерой колдуна.       Пальцы Галлиарда замирают — он думает. Наверное, взвешивает все за и против. Он ведь хотел смерти Райнера и в детстве, и в юности, но наступила внезапная взрослость, свалилась на горячие головы кирпичом, и что-то пошло не так. Как-то так вышло, что оба споткнулись и свернули на одну общую дорогу — может, потому что вдвоем идти по темноте не так уж и жутко. Может, потому что надо было обрести то, что потерять страшнее, чем потерять самих себя. А может, потому что все же существует та самая идиотская пресловутая любовь из девчачьих романов, почему-то упорно рождающаяся на пепелище ненависти.       — Не нужен мне другой, — наконец тихо произносит Порко. — А для новой карьеры мне слишком мало осталось. Эту жизнь мне суждено закончить воином. Ладно уж, на этот раз не буду тебя убивать, — осторожно складывает руку Брауна в кулак, накрыв своей ладонью, и прижимает к груди, — Поживешь еще.       Райнер обнимает его крепче.       «Поживем еще».