Белые крылья Чёрного ворона

Их встреча — это всегда катастрофа и праздник одновременно. Они сталкивались в небе, и мир сотрясался от гроз. Муспель обвивал шею Хвергельмира, и с шипением испарялась влага. Хвергельмир кусал Муспеля за крыло, и на землю падали перья, становясь золотыми жилами в скалах. Их танец длился недолго — лишь несколько веков, полных бурь, извержений вулканов и зарождения новых земель из остывающей лавы.

Но финал всегда одинаков. В разгар битвы, когда страсть достигает пика, они наносят друг другу слишком сильные раны. Хвергельмир замораживает сердцевину пламени Муспеля, и тот чувствует, как его суть гаснет. Муспель же прожигает броню Хвергельмира, и тот чувствует, как его вечная мерзлота становится водой.

Сага о Хвельгельмире и Муспеле

— Она опять не ест, — обеспокоенно сказала Панси, кидая взгляд через плечо на дверь женской спальни. Драко сидел в кресле у камина, держа в руках чашку с остывшим чаем. Он не пил, просто смотрел в огонь. — Я заметил, — тихо ответил он. — Почти не выходит из комнаты, — продолжала Панси, расхаживая по гостиной, — Только на занятия, да на обед. И то, когда я заставлю. — Может, ей нужно время, — сказал Драко. — Время? — Панси остановилась, уперев руки в бока, — Драко, ей нужно время уже два месяца. Но продвижений как видишь нет. Ты должен с ней поговорить. Только твои слова всё ещё имеют для неё вес. — Я не знаю, что делать, — признался он, — Она молчит. Панси опустилась на диван рядом с ним, уронила голову на руки. За окнами гостиной было темно — ноябрь вступил в свои права, и даже днём свет сюда почти не проникал. — Может, пытаться отвлекать чем-то? — спросила она. — Пробовал, — ответил Драко, — Уже который день пытаюсь вывести её на улицу, да даже в библиотеку. Всё мимо. Я не понимаю, что с ней. — Кошмары. Видимо они зашли слишком далеко. — Ты знаешь о них?, — тихо поинтересовался Малфой, получив в ответ короткий кивок, — Когда мы собирались уезжать в Хогвартс, я пообещал ей справиться с ними. Но видимо, я пропустил момент, когда всё стало ещё хуже. Он поставил кружку на столик рядом с диваном и сам обессиленно положил голову на руки. — Ты не виноват, — она положила руку ему на спину в ободряющем жесте, —Никто не виноват в том, что произошло. Она...просто медленно сходит с ума. — Не сходит, — отрезал Драко, — С ней что-то происходит. И я намерен узнать что именно. — В любом случае, нужно быть рядом, даже если она не подпускает, — тихо продолжила Панси, — Маленькими шагами. И мы вытащим её. — Я боюсь, что просто потеряю её снова. — Не ты один, Драко. Они просидели несколько минут в тишине, прерываемой лишь снующими туда-сюда слизеринцами. Драко придумывал планы, как подобраться к душе сестры. Но все оказывались провальными в его голове. Хотелось прямо сейчас пойти к ней и рассказать абсолютно всё, всё что он знает про Теодора, лишь бы это помогло ей. Панси пыталась сообразить, какую минимальную активность можно предложить Эвелине, чтобы та не послала их куда подальше. — Нотт вернулся, — сказал парень после паузы. — Знаю, — Панси поморщилась, — Видела его в Большом зале. Выглядит так, будто его переехала карета. — Его отца осудили. Азкабан, конфискация имущества. — Это я тоже знаю, — Панси вздохнула, — Ему тоже несладко сейчас приходиться, ещё и это. — Ощущение, что мы все медленно выходим из себя, — он выпрямился. — Ну только ты не рассклеивайся, иначе я не справлюсь с вами. А сходить с ума в ближайшее время я не планировала, — вскинула девушка, — Выберемся мы. Всё будет в порядке.

***

Зал суда Визенгамота находился в самом сердце Министерства магии, на десятом уровне, куда редко кто спускался без крайней необходимости. Теодор был здесь лишь несколько раз в жизни — и большее время по делу отца. Он стоял у ограждения для свидетелей, заложив руки за спину, и смотрел на длинный стол судей. Пять старых волшебников в пурпурных мантиях с серебряной строчкой. Главный судья — дряхлый, но цепкий старик с бакенбардами и пронзительным взглядом листал пергаменты, не поднимая головы. В воздухе пахло пылью, старым пергаментом и чем-то ещё — формалином, наверное. Или страхом. Здесь всегда пахло страхом. Скамья подсудимых находилась слева. Торквил Нотт сидел на ней, скованный цепями, которые тянулись от запястий к полу. Он похудел, поседел, но взгляд оставался цепким, хищным, как у зверя, который даже в клетке не сдаётся. Он смотрел на сына. Теодор не встречался с ним взглядом. — Мистер Нотт, — голос главного судьи разнёсся по залу, — Вы подтверждаете, что даёте показания добровольно, без принуждения? — Подтверждаю, — ответил Теодор. Голос звучал ровно - он тренировался перед зеркалом в спальне, пока Блейз спал. — И что вы можете быть привлечены к ответственности за дачу заведомо ложных показаний? — Меня предупредили, — сухо ответил Теодор. Судья кивнул. Повернулся к секретарю, который сидел за маленьким столом в углу и строчил что-то пером. — Расскажите, что вам известно о деятельности вашего отца, Торквила Нотта, в период с тысяча девятьсот девяносто пятого по тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Теодор перевел взгляд на отца. Тот склонил голову набок, усмехнулся. «Ну, давай», — говорила его усмешка. — «Расскажи им, какой я плохой. А заодно и про себя не забудь». — Мой отец, — начал Теодор, — Был одним из ближайших соратников Волан-де-Морта. Он участвовал в планировании нападений на маггловские поселения, вербовал новых последователей среди чистокровных семей, финансировал деятельность Пожирателей смерти. Он говорил подробно, будто читал лекцию. Чистые факты и никаких эмоций. Только то, что можно доказать. — В девяносто шестом он привёл в наш дом.. в поместье Ноттов, — поправился он, — Группу Пожирателей для обсуждения операции по похищению сотрудника Отдела магического правопорядка. Операция была проведена через три дня. Сотрудник не выжил. По залу прошелестели шепотки. Судья постучал молоточком. — Продолжайте, мистер Нотт. — В девяносто седьмом году отец лично участвовал в процессе нападения на деревню Хогсмид, — продолжал Теодор, — Целью было запугать население и показать, что нигде нет безопасности. Погибли двое магглорожденных волшебников, ещё трое получили тяжёлые ранения. — Это ложь! — голос отца прозвучал неожиданно громко. Теодор посмотрел на него. Торквил Нотт пытался подняться со скамьи, но цепи держали крепко. — Я там не был! Это всё инсинуации, сфабрикованные... — Тишина в зале! — главный судья постучал молоточком громче. Отец замолчал, но продолжал сверлить сына взглядом. Теодор ждал, пока в зале восстановится тишина. — В январе следующего года, — продолжил он, — в поместье прошло собрание Пожирателей, на котором обсуждался план проникновения в Министерство магии. Отец предложил использовать непростительное заклятие на нескольких ключевых сотрудников. План был принят. Судья что-то записал в пергамент. — Есть ли у вас доказательства ваших слов? Теодор полез во внутренний карман мантии и достал сложенный в несколько раз лист пергамента. — Здесь список волшебников, которых отец завербовал лично, — сказал он, передавая бумагу секретарю, — Имена, даты, обстоятельства. Я нашёл этот список в его сейфе после ареста. Среди них — двое несовершеннолетних, которые потом стали Пожирателями. Отец дёрнулся на скамье. — Мой сейф был закрыт! Ты не мог... — Ты сам дал мне код, — спокойно сказал Теодор, — Когда думал, что я на твоей стороне. Он встретился взглядом с отцом. В глазах Торквила Нотта было всё — ненависть, ярость, презрение. И что-то ещё, чего Теодор раньше не замечал. Страх. — Вы подтверждаете, что этот список составлен рукой вашего отца? — спросил главный судья, разглядывая пергамент. — Подтверждаю, — ответил Теодор, — Его почерк. Его печать. В зале снова зашептались. Судья поднял руку, восстанавливая тишину. — У вас есть что добавить, мистер Нотт? Теодор помолчал. Собрался с мыслями. — Торквилл Нотт, — сказал он с нескрываемым раздражением, — Никогда не был жертвой обстоятельств. Он не действовал под принуждением. Он верил в то, что делал. Он верил в чистоту крови, в превосходство над магглами и магглорождёнными. Он был готов убивать ради этой веры. И убивал. Он замолчал. Судья сидел с нахмуренным видом, но тем не менее продолжал внимательно слушать. Вопросы от адвоката обвинение были однообразными, сухими, как песок в пустыне. Он — молодой, амбициозный волшебник с гладким лицом и масляными волосами задавал их с каким-то почти болезненным удовольствием. — Мистер Нотт, когда вы впервые узнали о том, что ваш отец является Пожирателем смерти? — Всегда знал, — ответил Теодор, — В нашем доме это не скрывалось. В зале прошелестели шепотки. Судья стукнул молоточком. — Продолжайте. — Вы присутствовали при каких-либо актах насилия, совершённых вашим отцом? Теодор замер на секунду. В голове всплыло лицо. Не отца — Эвелины. Её крик. Красная вспышка. И его собственное лицо в отражении её глаз — белое, застывшее, чужое. — Да, — сказал он, — В Малфой-мэноре. Неоднократно. Мой отец присутствовал при пытках, но не вмешивался. — Это были допросы? Наказания?, — наседал адвокат. — Да. И то и другое. — Кого допрашивали? — Эвелину Лестрейндж, — слова вылетели сами собой. Теодор не планировал называть имя. Но оно вырвалось, и он не стал его забирать. Адвокат кивнул, делая пометку в своём блокноте. — Ваш отец лично участвовал в пытках? — Нет. Он только наблюдал. — Наблюдал, — повторил адвокат, — Как и все. Теодор промолчал. — Дальше, — сказал судья. Вопросы продолжались. Где, когда, с кем. Теодор отвечал коротко, без лишних деталей. Он не смотрел на отца. Не смотрел ни на кого, кроме судьи и адвоката. — Мистер Нотт, — голос адвоката стал мягче, почти участливым, — Вы понимаете, что ваши показания могут повлиять на меру пресечения? — Я это понимаю, — ответил Теодор. — И вы готовы нести ответственность за свои слова? — Да. Адвокат отступил. — У защиты есть вопросы? — спросил судья. Защитник отца — старый, суетливый волшебник с портфелем, набитым бумагами — поднялся и забормотал что-то о том, что свидетель может быть предвзят, что его показания не могут считаться объективными, что молодой человек находится под влиянием... — Я не под влиянием, — перебил Теодор, — Я говорю правду. Мой отец - безжалостный манипулятор и убийца. Он участвовал в преступлениях. Он не раскаялся. И если вы не дадите ему должный срок, он выйдет и снова возьмётся за старое. Потому что он не умеет иначе. В зале стало тихо. Торквил Нотт подал голос. — Сын, — сказал он, и слово прозвучало как плевок, — Ты предаёшь семью. Теодор наконец посмотрел на него. В глаза холодные, серые, точь-в-точь как свои. — Ты предал меня, когда сделал Пожирателем, — ответил он, — Я не просил этой судьбы. Ты выбрал её для меня. А теперь пожинай плоды. Он отвернулся. Судья стукнул молоточком. — Свидетель может быть свободен. Теодор вышел из-за ограждения, не оборачиваясь. В коридоре его догнал адвокат отца. — Мистер Нотт, я сделал всё, что мог. С учётом ваших показаний... — Я не давал показаний в его пользу, — перебил Теодор, — Я дал показания против. — Формально, — адвокат замялся, — Понимаете ли, ваше присутствие... — Моё присутствие ничего не значит, — отрезал Теодор, — Вы знаете, что он виновен. Я знаю. Судья знает. Вопрос только в том, что он получит. — Пожизненно, — тихо сказал адвокат, — С конфискацией имущества. Поместье будет передано в ваше пользование. Теодор кивнул. Внутри не было ничего — ни злости, ни облегчения, ни пустоты. Только усталость. — Передайте ему, — сказал он, — что я не приду на следующее заседание. И вообще больше не приду. Он развернулся и пошёл к выходу из Министерства, чувствуя за спиной растерянный взгляд адвоката и гулкие удары своего сердца. На улице было холодно. Первые, редкие хлопья снега медленно спускались с тёмного неба. Теодор достал из кармана маленький пергамент и перечитал свои короткие заметки, написанные перед заседанием — подсказки для самого себя. Он смотрел на калиграфически выведенные буквы, написанные в спешке, а в голове лишь одно. Месть. Изрядная попытка обрести покой, доказать своё превосходство. Отец отжил своё, украв самое ценное из жизни Тео. Теперь очередь младшего Нотта показать свою значимость, сделать шаг наперекор судьбе. Ноги сами понесли в этому месту. Поместье Ноттов встретило его тишиной. Не той, которая бывает в пустых домах. Тяжёлой, давящей, как будто сами стены помнили всё, что здесь произошло, и не собирались прощать. Теодор вошёл в массивные дубовые двери и остановился в холле. Всё было так же, как в прошлый раз. Тёмный дуб, высокие потолки, портреты предков на стенах, но что-то изменилось. Исчез запах — тот, который он помнил с детства: старый табак, дорогой воск и немного магии, которая пропитала эти стены за столетия. Сейчас пахло только пылью и запустением. — Министерство уже опечатало кабинет, — раздался скрипучий голос за спиной. Теодор обернулся. В дверях гостиной стоял старый домовик, которого он помнил с детства. Звали его Тинки. Когда-то он прислуживал отцу, сейчас — ему. Тинки выглядел так же, как и всегда, сморщенный, с большими ушами и печальными глазами. Только передник был измазан в чём-то сером. — Что значит опечатано? — спросил Теодор. — Приходили люди из Министерства, — Тинки шаркнул ножкой, — Забрали всё. Бумаги, сейф, даже ковёр. Сказали, что теперь это собственность Министерства. До суда. — Суд уже прошёл, — твёрдо сказал Теодор, — Его осудили. Тинки опустил голову, и его уши печально обвисли. — Бедный хозяин, — прошептал он, — Бедный, бедный хозяин. Теодор не стал спорить. Он прошёл в гостиную — ту, где они с отцом сидели по вечерам, молча и не глядя друг на друга. Здесь тоже всё изменилось. Камин был холодным, в нём серая зола, которая больше смахивала на столетнюю пыль. Мебель сдвинута, кое-где виднелись белые квадраты на обоях — там, где раньше висели дорогие картины. Министерство не церемонилось. Он подошёл к окну. За стеклом сгущались сумерки. Сад, который когда-то ухоженный, теперь зарос и одичал. Дорожки не видны, кусты разрослись, старые деревья тянули ветви к небу, как руки утопающих. — Тинки, — позвал он. Домовик появился сразу, будто ждал за дверью. — Да, молодой хозяин? — Ты остаёшься здесь? — А куда мне идти? — Тинки вздохнул, — Я здесь родился, здесь и умру. Если молодой хозяин не прогонит. — Не прогонит, — тихо сказал парень, — Это и твой дом тоже. Он не знал, зачем сказал это. Может, чтобы успокоить домовика. Может, чтобы самому успокоиться. Он прошёл в свою комнату — на втором этаже, с окнами в сад. Здесь министерские руки почти не хозяйничали. Только с книжной полки исчезло несколько томов — те, что отец когда-то держал в сейфе. Теодор сел на край кровати, огляделся. Всё было так же, как в день, когда он уезжал в Хогвартс в последний раз. Аккуратно заправленная постель, стопка учебников на столе, чернильница с засохшими чернилами. На подоконнике стояла старая ваза, с когда-то цветущими И́рисами, которую Тинки забыл убрать. Цветы высушились, стали хрупкими и бледными. Зелёные листья частично осыпались на подоконник и лежали мелкой крошкой. Парень мягко коснулся кончиками пальцев остатки фиолетовых лепестков, отчего те рассыпались как неокрепший лёд. Он сжал руку в кулак. Пройдя к кабинету отца — туда, где сейчас красовалась министерская печать на дверях, большая, красная, с гербом: «Опечатано. Доступ запрещён». Теодор прикоснулся к ней пальцами. Воск был холодным и твёрдым. Он осмотрел тёмную деревянную дверь и снова вернул взгляд на печать. Ничего не мешало войти сейчас. Не зная для чего, но Тео повернул золотую ручку открывая для своих глаз просторную комнату, с высокими потолками и тяжёлыми дубовыми панелями на стенах. Книжные шкафы до самого верха забитые фолиантами по тёмной магии, наличие которых видимо Министерство проигнорировало. Стол из чёрного дерева — массивный, резной, с гербом Ноттов на столешнице. В углу комнаты чучело совы под стеклянным колпаком. Сова смотрела пустыми глазницами, и Теодор подумал, что она похожа на него. Он подошёл к столу. Провёл пальцами по гладкой поверхности, поглядывая пожелтевшие бумаги. Здесь отец подписывал документы. Здесь планировал нападения. Здесь угрожал и отчитывал сына за каждую оплошность. Он не знал, что ищет. Доказательства? Утешения? Месть? Всё было уже неважно. Теперь это место было лишь напоминанием о том времени. Таким болезненным, суровым. Каждая деталь была кровавым следом, оставленным на душе Теодора, тем, который был рядом и оставлял большую рану. Нотт взял со стола тяжёлый бронзовый подсвечник. Подбросил на ладони. Посмотрел на книжные шкафы, на герб на столе, на чучело совы. И размахнулся. Бронза ударила по стеклу книжного шкафа — оно разлетелось вдребезги, осколки посыпались на пол. Некоторые книги попа́дали на пол, поднимая облака пыли. Теодор замер на секунду, потом резко провёл двумя руками по столешнице. Бумаги с шелестом посыпались на пол, стеклянная лампа, что стояла на краю, так же осколками оказалась внизу. Потом сова с грохотом рухнула с пьедестала, расколовшись на куски. Теодор крушил всё, что доставляло необъяснимую боль, без разбора доставал все книги из шкафа, выкидывая их в другой конец кабинета, а затем и сам стеллаж оказался разбитым на полу. Доски трескались под напором младшего Нотта. Он давил всё ногами, не оставляя ничего целым. Хотелось разрушить всё к чертям здесь. Он подобрал подсвечник и нанес сильный удар по гербу Ноттов, дерево треснуло, краска облупилась. Перевернул стол, и тяжёлое чёрное дерево рухнуло на бок, раздавив стоявшую рядом расписанную вазу. Теодор встал посреди уничтоженной комнаты своего отца и тяжело дышал. В голове проносились тысячи мыслей, которые сливались в один беглый шум. Глаза то наполнялись кровью, то становились влажными от накатывающих слёз, что отдавало пульсацией в висках. Он ещё раз пнул носком разбросанные фолианты и доски, а затем тяжёлым шагом вышел в коридор. Дыхание всё ещё было ощутимым, прерывистым — не столько от усталости, сколько от той ярости, что продолжала отзываться в голове. Руки дрожали. Он сунул их в карманы, чтобы хоть немного усмирить злость. Коридор был тёмным. Поместье молчало. Только где-то в глубине дома тихо потрескивали половицы — может быть, ветер, может быть, Тинки, который занимался уборкой дома. Теодор шёл медленно, не разбирая дороги, пока не оказался в длинной галерее портретов. Здесь висели все члены семьи Ноттов. Линейная родословная. Старые, древние, с суровыми лицами и тяжёлыми взглядами. Они смотрели на него с высоты своих веков — осудительно, равнодушно, иногда с лёгким любопытством. Теодор не поднимал головы. Он знал, что сейчас увидит там. И в конце-концов обратил свой взгляд. В дальнем конце галереи, в маленькой позолоченной раме, висел портрет его матери. Элинор Нотт. Умерла, когда ему только исполнилось десять. Она сидела в кресле с книгой в руках — той самой, которую Теодор потом нашёл в её спальне и перечитывал сотни раз, углубляясь в историю. Её лицо было мягким, усталым, но в глазах, таких тёплых, карих, пряталась улыбка. Такой он её помнил. Он также помнил её бледной, осунувшейся, с провалившимися щеками и сухими губами. Помнил запах зелий и тишину в её комнате. Помнил, как отец не пускал его туда в последние дни. Теодор остановился. Смотрел на неё, не моргая. Она не шевелилась — просто сидела и читала, не замечая его. Обычно портреты оживали, здоровались, задавали вопросы. Её портрет молчал. Всегда молчал. — Мама, — позвал он тихо. Никакого ответа. Он шагнул ближе, протянул руку, коснулся рамки. Дерево было холодным, гладким. Пальцы скользнули по резьбе, нащупали крошечную гравировку на обратной стороне — «Э. Н. любимому сыну». — Почему всё так?, — разочарованно спросил он у портрета. Она не ответила. — Мне нужна ты, — прошептал он, — Мне нужна была всё это время. Слёзы подступили снова — не те, что в кабинете, не от ярости, а от этой глупой, бессильной тоски по человеку, которого он почти не помнил. Он прислонился лбом к холодному стеклу, закрыл глаза. — Прости, что не смог тебя спасти, — тихо сказал он, — Что просто стоял и смотрел. Портрет молчал. Тишина давила, как камень на груди. — Мне так не хватает тебя, — повторил Тео, — Я не знаю что мне делать. И тут он говорил уже не о своей жизни. А про неё, про Эвелину. Он искренне не знал как помочь ей, как спасти её. И надеялся найти хоть какие ответы. Но мама молчала. Как и всегда. Теодор отступил на шаг, вытер лицо рукавом. Посмотрел на неё ещё раз. Она по-прежнему не двигалась, но ему показалось, что её улыбка стала чуть печальнее. Он отвернулся и пошёл прочь, оставляя картину в темноте. — Молодой хозяин, — послышалось за спиной, когда Нотт вышел к главному залу, — Тинки думал, хозяин Нотт уехал, — пропищал домовик. — Уезжаю, — ответил Теодор, разворачиваясь — Сейчас. — Тинки приготовил молодому хозяину ужин, — сказал домовик с надеждой в голосе, — Суп из тыквы и хлеб. Тинки знает, что хозяин не ел весь день. Теодор хотел сказать, что не голоден. Но посмотрел в эти огромные глаза, полные такой преданности, такой глупой и безоговорочной любви, и не смог. — Давай, — сказал он, — Но быстро. Мне нужно вернуться в Хогвартс. Тинки засиял, хлопнул в ладоши и исчез с тихим «Хлоп!». Через минуту он уже стоял на пороге с подносом, на котором парила тарелка с супом и ломоть свежего хлеба. Теодор сел на корточки прямо на полу, взял ложку, сделал глоток. Суп был горячий, почти обжигающий — домовик всегда делал слишком горячие блюда. — Вкусно? — спросил домовик, сидя рядом на полу и подперев голову руками. — Вкусно, — ответил Теодор. И это было правдой. Он поел быстро, чтобы не обидеть домовика. Тинки смотрел на него с обожанием. — Тинки, — позвал Теодор, отодвигая пустую тарелку. — Да, хозяин? — В кабинете следует прибраться, на случай если люди из Министерства решат нагрянуть вновь. — Тинки уже убрал, — начал домовик, — Тинки слышал грохот в кабинете, а потом увидел молодого хозяина в галерее. Теодор помолчал. — Не подглядывай за мной, — сказал он без злости. — Тинки не подглядывал. Тинки просто был рядом, — домовик потупился, — На случай, если хозяину понадобится помощь. Теодор ничего не ответил. Встал, отряхнул мантию. — Я поехал. — Хозяин вернётся на Рождество? — спросил Тинки, и в его голосе слышалась такая тоска, что у Теодора защемило в груди. — Не знаю, — ответил он, — Наверное. — Тинки будет ждать, — сказал домовик, с самой искренней надеждой, — Тинки всегда ждёт хозяина. И суп согреет.

***

Она пришла сюда, потому что больше некуда было идти. В гостиной было шумно — первокурсники играли в карты, старшекурсники спорили о квиддиче, Панси с Блейзом ругались из-за чего-то нелепого, Драко читал газету и делал вид, что не замечает её пустого взгляда. Эвелина просидела с ними полчаса, не проронив ни слова, а потом встала и вышла. Никто не спросил, куда. Панси только вздохнула. Драко проводил её взглядом до двери. Она шла долго. Лестницы сменялись лестницами, коридоры — коридорами. Она не думала о том, куда идёт — ноги несли сами. Вверх, выше, к самому небу, подальше от голосов, от людей, от себя. Астрономическая башня встретила её сильным ветром и холодом. Здесь было темно — только луна и звёзды освещали каменный пол. Луна была почти полной, и её свет заливал площадку серебристым, холодным сиянием. Ветер свистел в пролётах арок, шевелил волосы, забирался под мантию. Эвелина подошла к краю, встала у каменного парапета и посмотрела вниз, облокотившись на перила. Хогвартс раскинулся под ней — чёрный, тёмный, с редкими жёлтыми огоньками в окнах. Где-то там, в подземельях, светились окна гостиной Слизерина. Там было тепло и шумно. Там были её друзья. А здесь — только холод и тишина. Она закрыла глаза. Смотри, — прошептал голос внутри, — Как высоко. Как легко — сделать шаг. — Заткнись, — сказала она вслух. Ветер унёс её слова вдаль. Она открыла глаза и посмотрела в небо. Звёзды были яркими, холодными, такими далёкими. Она подумала о том, что там, наверху, никто не слышит голосов. Там — только пустота. — Ты думаешь, это поможет? — спросила девочка. Эвелина обернулась. Девочка стояла за её спиной, на фоне винтовой лестницы, босая, в длинной ночной рубашке. Её лицо было белым, как лунный свет, а глаза — чёрными, бездонными. — Прекрати преследовать меня, — сказала Эвелина, возвращая взгляд на небо. — Ты же знаешь, что так не сработает, — ответила девочка, подходя ближе вприпрыжку, — Глупая. Я всегда рядом. Она подошла вплотную, заведя руки за спину, и Эвелина увидела — её ноги не касались пола. Она парила в воздухе, как привидение. — Ты хочешь умереть? — спросила девочка,— Прямо сейчас. Здесь так красиво. Луна. Звёзды. Высоко. Упасть — и всё. — Я не хочу умирать, — тихо ответила Эви. — Хочешь, — девочка склонила голову набок, — Ты всегда хотела. С того самого начала войны. Просто не хватало смелости. — Это не правда, — Эвелина покачала головой, — Я всегда хотела жить. — Жить, а не выживать, — девочка улыбнулась, — Страх. Вот вся твоя никчёмная жизнь. Она поднялась в воздухе так, что бы быть на одном уровне с девушкой и заглянула в глаза. — Я открыла тебе всю правду. Всё как происходит на самом деле, всё как они думают о тебе. Вот твоя жизнь. Эвелина смотрела сквозь видение. Веки стали тяжелыми, не то от усталости, не то от постепенно накатывающих слёз. В ушах начало сквозить, ветер преобразовывался в навязчивый шёпот. — Смотри вниз, — сказала она, — Всего один шаг. И всё закончится. Никаких голосов. Никакой боли. Ворон на шее начал неестественно жечь, или ей так показалось. Она накрыла его рукой и повернула голову к парапету. Внизу — темнота. Камни. Холод. Она шагнула вперёд. И остановилась на краю. — Так и знал, — раздался голос сзади. Она резко обернулась, как очнувшись. Драко стоял на лестнице, ведущей на башню. Бледный, растрёпанный, запыхавшийся. В руке — палочка. Он смотрел на неё, на её ноги, на край башни. — Знал, что найду тебя в таком очевидном месте, — повторил он, подходя ближе, — Почему именно сюда? — Я хотела посмотреть на звезды, — непринуждённо ответила Эвелина, кидая взор на пустое небо — его заволокло тучами. — Их не видно, — Драко встал рядом с девушкой, — Погода плохая. Она смотрела на него. Его глаза были усталыми, но в них было что-то такое, что заставляло верить. — Зачем ты пришёл? — Ты серьёзно это спрашиваешь?, — выпрямился парень, — Я волнуюсь, Эви. Безумно волнуюсь. Особенно после озера. Я просто..,— он тяжело выдохнул, — Я боюсь, что потеряю тебя, что потеряю бдительность. Рядом с ним, как плохой шут, который надсмехался над зрителями, из стороны в сторону радостно скакала маленькая Эвелина, которая сейчас больше походила на сгусток тёмного облачения. — Я хочу, что бы ты понимала, это твоя голова, Эви. Твоя боль. Что бы не происходило у тебя внутри, ты не должна этому поддаваться. Ты это умеешь. — Откуда ты знаешь?, — её глаза метались вокруг него, следя за каждым движением сумрака. — Потому что я знаю тебя, — он взял её за руку, отчего она слегка дёрнулась, — Ты не сдаёшься, всегда стоишь на своём. Она посмотрела на него. В глазах стояли слёзы, но она не плакала. — Идём, — сказал он, — Здесь холодно. — Холодно, — повторила она. Она последний раз посмотрела вниз. Темнота. Камни. Где-то там, в этой темноте, она могла бы исчезнуть. Они пошли вниз по каменной лестнице, Драко приобнимал её за плечи.

***

В Хогвартсе было тихо. Непривычно зябко, будто замок вымер. Эвелина шла по коридору третьего этажа, прижимая к груди стопку книг. Она не помнила, куда идёт, просто шла, потому что так надо. Холодный свет из окон падал косыми серыми полосами на каменный пол, поднимая в воздух пыль, которая медленно кружилась в лучах. Она чувствовала себя странно. Не пусто — по-другому. Как будто кто-то наблюдал за ней. Эвелина обернулась. Никого. Она прошла дальше, но через минуту снова ощутила тот же испытывающий взгляд. Кто-то стоял за колонной — она видела край тени, что-то тёмное, неподвижное. Она замедлила шаг, прислушалась. Ни звука. — Кто здесь? — спросила она. Тишина. Только эхо её собственного голоса. Даже картины на стенах, казалось, застыли, и все их герои словно стали обычными нарисованными людьми. Во всегда наполненном Хогвартсе она была одна. Девушка ускорила шаг. Она свернула на лестницу, спустилась на этаж ниже. Здесь было немного темнее, свечи горели не все. Она шла уверенно, не потому что боялась, а потому что хотела оказаться в безопасном месте. Библиотека. Там нет гнетущей тишины, там светло. Она толкнула дверь и вошла в читальный зал. За столом возле окна сидела Панси и листала книгу. — Привет, Панси, — сказала Эвелина, чувствуя облегчение. Паркинсон подняла на неё взгляд. Холодный, пустой. Такой, что пробивал колом душу. — Ты чего пришла? — спросила она. — Просто... хотела посидеть, — Эвелина нерешительно села напротив, положила книги на стол. — Посиди, — Панси отвела взгляд, — Только не мешай. Девушка не смотрела на неё. Она бегло листала страницы, но по глазам было видно, что страницы оставались непрочитанными. — Панс? — тихо позвала Эвелина. — Что? — Что-то случилось? Панси отложила книгу, посмотрела на неё с толикой усталости. — С чего ты взяла? — Ты какая-то... — колеблясь начала Эви, — Другая. — Какая? — Панс спросила с напором, словно вот-вот выйдет из себя. Эвелина едва заметно вздохнула, совершенно не узнавая тон подруги. Что-то было не так. — Забудь, — она качнула головой, сбрасывая наваждение, — Я лучше пойду. Панси даже не повела плечами, когда Эви поднялась с места, лишь снова опустила взгляд в какой-то учебник. Ни звука не было произнесено. Эвелина хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она посмотрела на книги, те же, что были у неё в руках, только теперь они были чужими. Не её. Взглянув ещё раз на отрешённую подругу, она наконец смогла сказать только: — Прости, Панси. За что она извинилась, сама до конца не понимала. Было просто чувство — надо. Поведение слизеринки казалось совершенно чужим и неправильным. Что случилось? В ответ Паркинсон махнула рукой, давая понять, что дальнейшего разговора не будет. От этого в голове Эвелины было всё больше каши, которая нарастала с каждым холодным взглядом. Она отошла от стола и вышла из библиотеки. Сжимая тяжёлые обложки, рванула куда то в сторону. В коридоре, освещаемом тусклым светом луны, снова показалась тень. Тень от кого-то, кто стоял за углом. Она не видела лица, только силуэт. Высокий, тёмный, неподвижный. «Он будет искать и найдёт» — Эй? — крикнула она. Никто не ответил. Эвелина шагнула в другую сторону, но гуща следовала за ней. За каждым поворотом, за каждой колонной, в каждом отражении стекла. Она видела её краем глаза, но когда оборачивалась — никого. От нагоняющего страха руки дёрнулись и все книги, что были в руках, с грохотом повалились на каменную плитку. Сердце билось чаще, хотелось поскорее оказаться в своей кровати, но дорога до подземелий сейчас была непредсказуемой. Путь до них был словно вырван из памяти. И в целом коридоры замка казались чуждыми. Будто Эвелина тут никогда не была. Она оказалась на Заднем дворе при часовой башне. На улице было пусто и жутко холодно, как в самый мороз зимой. Небо было серым, вот-вот начнётся проливной дождь. Старое дерево груши накренилось так, что длинные ветви почти касались мёрзлой земли. Потрескавшаяся кора кое-где осыпалась в труху. У дальней арки стоял Драко. Смотрел на высокую башню. — Драко, — обеспокоенно позвала она, — Драко, я... Он обернулся. На его лице была безразличность — такая глубокая, что Эвелине в моменте стало страшно. — Опять ты, — перебил он. — Что значит «опять»?..,— Эви остановилась в паре метрах от него. В глазах была искренняя тревога. — Ты всегда появляешься, когда мне нужно побыть одному, — он провёл рукой по лицу, — Ты не даёшь мне дышать. Прости, но я устал. Она замерла. — Я не хотела.. — Ты всегда не хотела, — Драко усмехнулся, но в усмешке не было привычного тепла, — Я тебя спасаю, спасаю, а ты всё равно идёшь к краю. Зачем я стараюсь? Эвелина молчала. Она обхватила свои плечи руками, пытаясь согреться. И не от холодного ветра, а от него. Драко, который стоял перед ней. Он выглядит таким уставшим, что она и вправду задумалась, над тем, что доставляет лишь хлопоты. Наверняка Панси думает так же..И в библиотеке она хотела сказать то же самое. — Почему ты не говорил раньше? — Не говорил?, — начал Малфой. Его голос повысился, — Кажется это ты многого не говорила. Мне надоело жить в неведении, переживая за «любимую» сестричку. Девушка не дышала. Слезы заполнили глаза, но не смели скатываться по щекам. — Я исправлюсь.. — Поздно, Эвелина. Сейчас мне это неинтересно. Он продолжал смотреть взглядом, наполненным равнодушием. Ни один мускул на лице не дрогнул, видя её измученное лицо, как она едва сдерживает слёзы. Ему действительно было всё равно. — Это неправда, — отчаянно бросила Эвелина. — Как скажешь, — отрезал парень, пройдя мимо сестры. Он остановился уже у прохода в коридор, — И перестань выглядеть как измученный котёнок. Постоянно недовольная. Она заметила Блейза, который вышел из-за колонны, кинул короткий взгляд на обоих. — Драко, пошли, — сказал он. — Иду. Они ушли. Эвелина осталась одна посреди двора. На улице стало темнее. Ей казалось, что земля начала уходить из под ног, голова кружилась. Она опустилась на холодную землю, сжимая в руках траву от бессилия. Послышалася шорох у арки, а затем Тень снова показалась. Сейчас она была ближе. — Кто ты? — уверенно спросила Эвелина, всё ещё сжимая кулаки. Тень шагнула вперёд. И из темноты начали проступать очертания. Такие ужасно знакомые. Беллатриса. — Эвелина-а, — протянула она. Эвелина отползла по траве, ближе к колонне. Спина ударилась о сырой камень колонны. — Ты не настоящая, — прошептала она. — Правда? — ответила Беллатриса, — Иронично, что ты до сих пор считаешь, что, что-то было в твоей жалкой жизни настоящим. — Замолчи. — Ты слышала их, — женщина усмехнулась, — Все устали. И однажды они просто уйдут. И ты останешься одна. — Замолчи! Эвелина потянулась к карману на мантии, что бы достать палочку, но именно сейчас её там не оказалось. Как странно. Ей оставалось только вжаться в стену за собой и следить за каждым движением своей..матери. — Ты умерла, — дрожащим голосом произносила девушка, — Тебя нет. — Ты не можешь быть уверена в этом, — Беллатриса продолжала улыбаться своей самой отвратительной улыбкой потресканных губ, оголяя гнилые зубы, — Ты ни в чём не уверена. — Зачем ты это делаешь? — Лишь говорю правду. В руках женщины блеснуло лезвие. Всё как тогда. Она приблизилась к Эвелине и наклонилась так, что их лица оказались на одном уровне. — Ты такая же жалкая, как твой отец. Он бежал, как только дело запахло жареным. Как последний трус! — Не смей так о нём говорить!, — выкрикнула Эвелина, за чем последовал звонкий удар тыльной стороной ладони по нежному, хрупкому лицу. Затем сдержанный писк и больше ничего. В прямом смысле ничего. Она подняла взгляд, но перед собой не увидела Беллатрису. Был привычный дворик Хогвартса, осыпанное дерево, жухлая трава, потресканные каменные тропинки. И полная луна, что знаменовала тихую безмерную ночь. Девушка устало откинула голову назад, не зная, что делать дальше. Её пустая голова сейчас не давала мыслить здраво, душа словно покидала тело хозяйки. И лишь упрямый, твёрдый взгляд, что ощущался на себе, не дал пропасть полностью. Она медленно опустила голову прямо и через несколько метров увидела бездвижного Теодора. Он стоял в тени груши, прикрываемый редкими ветвями. Без звука, без эмоций. — Нотт, — хрипло произнесла она без раздражения, только с усталой грустью. Он ничего не ответил, но так же и не двинулся с места. Просто застыл как статуя, наблюдая за девушкой неестественным взглядом. Холодный воздух сгустился между ними. Напряжение накатывало всё сильнее, её мышцы напряглись, а глаза сощурились в подозрении. — Теодор..? — она встала с земли и начала медленно двигаться в его сторону. Парень по прежнему безэмоционально находился во дворе. С каждым её шагом вокруг него создавалась такая гнетущая атмосфера, что ей становилось не по себе. Сердце пропустило несколько ударов прежде чем она оказалась в паре шагов от него. Эвелина смотрела на Теодора исподлобья, не понимая его нахождения здесь, именно в этот момент. Ветви дерева колыхались на ветру, своими листьями задевая макушку головы, создавалась впечатление чужого присутствия, чего-то лишнего, отстранённого. — Я.., — начала она, — Не знаю, почему ты так поступал. Не знаю, что происходило у тебя... Во взгляде его не было буквально ничего. Ни печали, ни сожаления, ни злости. Ничего. И это пугало больше. — Но мне было обидно, — константировала Эвелина. Она прямо смотрела на него, — И ты сделал мне больно. И мне очень...очень жаль, что всё это произошло. А Нотт продолжал стоять, как ни в чём ни бывало, засунув руки в карманы, и лишь отдельные пряди на его голове прыгали от редких порывов ветра. — Ну скажи ты хоть что-то!, — не выдержала она. Чтобы убедиться в, хотя бы реальном, его существовании, девушка протянула руку к груди парня, и в этот момент, он бессильно рухнул в траву. Бездыханное тело оказалось прямо под ногами Эвелины, которая заметно оторопела. Она негромко ахнула и опустилась на колени, рядом с ним. — Нет..нет, Тео...— дрожащими руками она блуждала по его бледному лицу, пыталась привести его в чувство, но всё бесполезно. Он был таким же, как пару мгновений назад, когда стоял неподвижно, как кукла. Конечности обмякли, голова расслабленно качалась в мягких руках Эвелины. Как по щелчку пальцев, его кожа стала мертвецки холодной, где-то проявлялись синюшные пятна, губы стали сильно сухими. Казалось, на всё это девушка не обращала внимания, она истерично трясла его за плечи, гладила по голове, лицу и приговаривала что-то про обещание. В горле уже забился ком, а из глаз текли слёзы, как никогда раньше. — Не оставляй меня! Ну же! Потерять его — было сейчас самым большим страхом в её жизни. Даже после всего, что случилось. Эвелина прижимала тело Теодора к себе и покачивалась, как мать, убаюкивающая ребёнка. Месть!