Крекеры в виде рыбок

      Вот ведь везёт людям, которых не укачивает.       Райнеру везло всю жизнь до этого момента. Теперь, видно, возраст берёт своё — лежит на тесной жёсткой койке, умирая от тошноты и головной боли, слушает гудение дирижабельных двигателей; а те как назло грохочут, кажется, с каждой минутой всё громче. Такую вот подлянку подкинула глумливая судьба — завтра битва; завтра будет и боль, и моря крови, и смерти; завтра Райнер сам, наверное, готов умереть. Если не скончается в пути — бесславная тогда смерть получится. А умирать бесславно не хочется даже ему.       Райнер шевелит онемевшими пальцами, щупает влажные виски — боль колотит череп изнутри и соскальзывает вниз к переносице. Давит на глаза, и те будто вот-вот выкатятся из глазниц; «как бы не полопались сосуды», — Браун слабо усмехается своей глупой мысли. Ну, дурак, конечно, — каждый раз забывает, кто он и какую силу имеет. Сколько лет прошло, а ничего не меняется, всё думает, что он обычный человек. Каким последнее время мечтает быть.       — Браун?       Скрипит ржавыми петлями дверь — до одури отвратительно — и поначалу кажется, что этот голос звучит где-то в голове. Райнер с трудом разлепляет закисшие веки, но тут же жмурится от света; хлопает глазами, смаргивает пелену, видит — в комнату вваливается Галлиард собственной персоной. Растрепанный, несвойственно себе осунувшийся, с каким-то небольшим целлофановым пакетом в левой руке; поначалу мнётся у двери, будто не решаясь, но всё же подходит ближе. Смотрит на Райнера, хмурится:       — Чего разлёгся? Помирать уже собрался?       Голос хриплый. Простыл, наверное.       — Нет. Мне просто плохо, — нет желания спорить и даже просто говорить. Во рту противно пересохло, слова даются с трудом, и с приходом Порко тошнить начало ощутимее. Правда, не от отвращения.       Галлиард молчит. Может, взыграли остатки совести — не стал донимать расспросами; отодвигает от тумбы небольшой стул, садится, дьявольски шурша принесенным пакетом. Как это в его духе — припереться в абсолютно случайное, порой даже самое не подходящее время; прийти просто так, без причины, объяснений и уж тем более приглашения, а затем сидеть и молчать. Время от времени говорить о чём-то — повседневном, будничном, типа испортившейся погоды или рыбных котлетах в столовой; можно ему не отвечать — всё равно продолжит бубнить, болтая сам с собой. А можно ответить, и иногда между ними даже получается разговор, хоть и короткий, холодный, бессмысленный. Райнер уже начинает привыкать, что Порко относится к нему как к человеку.       Но Райнер все не может привыкнуть, что, когда Порко оказывается рядом, всё начинает походить на какой-то сюр.       Что воздух в помещении вдруг резко густеет, дыхание сбивается, пузырится мелкими мурашками кожа — то ли жар, то ли холод, — а голова неистово пульсирует. Появляется что-то. Без названия, каких-либо очертаний, внятной сути и неизвестной природы; призрачное, бестелесное, но в то же время удручающе очевидное. Что-то возникает из раза в раз, стоит только им с Галлиардом пересечься хотя бы взглядами; оно невесомо ерошит Райнеру волосы, покалывает кончики пальцев, студит кровь в жилах и бросает в омут непонятных эмоций. Охватывает трепетом, возбуждением, тревогой — и это далеко не детский страх того, что Порко в очередной раз заденет, устроит конфликт, затеет драку, а стойкое предчувствие — может случиться нечто гораздо более страшное.       Райнер пропускает момент, когда Галлиард достаёт что-то из своего проклятого пакета и закидывает себе в рот. Мерно хрустит на всю тесную каморку, в унисон ревущим двигателям, — слышно, наверное, даже на другом конце этой махины. Отвернулся, разглядывая что-то на стенах; «что тебе от меня нужно?», — вскипает в голове с бессильной злобой, но ком в горле слишком тугой, чтобы издать хоть звук. Что же ты сюда притащился, Порко, почему именно в то время, когда плывёт перед глазами низкий потолок и охота выблевать все свои органы; почему, когда совсем плохо — оказываешься рядом, словно ведомый чем-то; почему никак не отделаться от мысли, что чувствуешь и понимаешь ты на самом деле больше, чем кажется?       «И почему никто из нас никогда не говорил, как странно всё это выглядит?».       — Завтра прибудем на Парадиз, — роняет Галлиард куда-то себе под ноги. — Завтра начнём операцию.       — Я помню.       Райнер выплёвывает эти слова с удушающим кашлем — в мозгах будто разом разрывается десяток снарядов. Надо бы помолчать, поберечь силы, но снова что-то липкими лапищами тянет за язык, крепко охватывает тело, слегка подталкивает — и вот Браун уже медленно садится в постели. Опирается на локти, затем — на ватные кисти, пытается сфокусировать мутный взгляд; из света здесь — только одинокий светильник на тумбочке, расплывающийся по стене огромным жёлтым пятном. Но даже при таком освещении видно — Порко и впрямь выглядит плохо; лицо у него неестественно угловатое, болезненное, синяки под глазами все глубже и чернее с каждой неделей. Может, действительно заболел; может, и его постепенно сжирает ужас перед происходящим, а теперь это стало заметно. Но Галлиард никогда не признается, что чего-то боится. Он лучше спрячет все переживания в себе, скроет ото всех, а сам задерет подбородок повыше, язык поострее заточит; «все со мной нормально», — будет вопить всем своим видом, и ему поверят. Притворяться у него выходит убедительно. Так же, как и делать вид, что он не ощущает присутствия того самого чего-то, проклятием следующего по пятам. Ведь один момент Райнер начал догадываться — что-то происходит не с только с ним, а между ними, тянет силы и иссушает их обоих. Однако легче от этого осознания почему-то не стало.       — Если тебе сильно плохо, то лучше позвать врача, — произносит Порко, даже не поворачиваясь, — От инсульта, может, и не умрешь, но препараты снимут боль. Сможешь поспать. И перестанешь выглядеть как труп.       — Спасибо за заботу.       — Пожалуйста, — равнодушно.       Галлиард невозмутимо молчит дальше; Райнера, кажется, вот-вот стошнит. В юности всё было проще. Тогда что-то, еще не отожравшееся до исполинских размеров, появлялось во время их совместных занятий и тренировок. Оно лишь дразнило, играло, невинно щекотало кожу, но раздавить гадину было решено сразу — обоюдно и негласно. Грубым доступным способом — Порко с Райнером дрались; дрались с недетским остервенением и злобой, до разбитых кулаков, бурых гематом и сломанных костей. В результате этой кровожадной забавы не оставалось ничего, кроме кружащей голову ярости, и назойливый звон чего-то стихал хотя бы на короткое время. Это стало своеобразным ритуалом, в который никто не осмелился вмешиваться, кроме гуманиста Марселя. Райнер обычно оказывался побитым — нет, конечно, он поддавался осознанно — ведь физическая боль отлично заглушала все остальное.       Лучше бы Порко сейчас снова его избил.       — Ты пришел… Э-э… За чем-то конкретным? — с нечеловеческим усилием выдавливает Райнер; «пожалуйста, не молчи, только, чёрт возьми, не молчи».       Вместо ответа Порко встряхивает пакет. В мозгах что-то вскипает.       — Хочешь крекеров? — ШУРХ-ШУРХ-ШУРХ — Они в виде рыбок. Прямо как в детстве, помнишь? У Пик, оказывается, их килограммовый мешок. Понятия не имею, откуда у неё такое сокровище. Отсыпала вот мне. Вкусные.       «Какие к чёртовой матери крекеры», — проносится в раскалённой голове, а Галлиард поворачивается и протягивает раскрытую ладонь. В ней — горстка рыбок: гладких, рыжих, с крупицами соли на хвостиках и махонькими точками-глазками. Те самые, которыми много лет назад, еще кандидатом в воины, объедался Райнер со своими товарищами; и приносила их обычно, конечно же, Пик. Никто не знал, откуда она их брала, хотя, по большому счёту, никто и не интересовался; крекеров было так много, что даже всех карманов не хватало. Распихаешь куда только сможешь — одежда топорщится, а рыбки так и норовят ускользнуть, рассыпаясь на ходу. Набивали животы в коротких перерывах между тренировками, украдкой, прятались по складам, а главное — все вместе. Такое случалось редко. Райнер на всю жизнь запомнил этот отрезок юности со вкусом солёного печенья.       — Попробуй, — рыбки подпрыгивают на ладони, — Они волшебные, съешь — и сразу поправишься.       — Ты издеваешься? — почти жалобно стонет Райнер, потирая висок. Всё же улавливает запах — приятный, одурительно родной, бросающий в детские воспоминания и непонятный трепет. Смешанный с запахом крекеров.       Порко беззлобно закатывает глаза, сжимает руку — короткий предсмертный хруст — и закидывает в рот песочное месиво. Сглотнув, облизывает губы; Райнер видит, как дрогнул его выраженный округлый кадык. В подреберье защемляет нерв. Что-то оглушительно трещит и искрится; становится громче дирижабельных двигателей и ложится тенями на стены.       — Я не хочу, чтобы ты умер, — вдруг бормочет Галлиард.       — Чего?       — Говорю, не хочу, чтобы ты завтра сдох. И сегодня тоже. Не пойму, у тебя со слухом или с мозгами проблемы? Или всё сразу?       Райнер услышал всё с первого раза, это он услышал даже сквозь рёв крылатой машины. Но все равно переспрашивает, потому что ловит себя на таком приятно-странном ощущении от этой фразы, хоть и не говорит Порко ничего необычного и дикого. В конце концов, они товарищи и в каждом бою сражаются бок о бок — а Марлии сейчас никак нельзя потерять Бронированного; в конце концов, они ведь выросли вместе, даже несмотря на постоянные драки, да и повзрослели уже — от старой неприязни мало что осталось. Это естественно, на войне хочется, чтобы никто не умирал — но все равно от этих слов теперь защемило нервы во всем теле; что-то давит на солнечное сплетение. Тошнота отступает, и Райнер пользуется моментом, чтобы отодрать присохший к нёбу язык:       — Это звучит как признание, — получается даже членораздельно.       Порко даже не удивляется.       — Всё может быть, — отвечает он легко, пожав плечами, и запускает руку в пакет.       «Нет, неужели ты снова заткнёшься и будешь есть».       Рыбки жалобно хрустят.       «Да твою мать».       Сколько сидит Порко, крекеров меньше не становится. Он и правда плохо выглядит; неглубокие, едва заметные складки легли у краешков губ и бровей — хмурится, вечно недовольный, и получил первые морщины уже в неполные двадцать. Одно радует — состариться не успеет, как обычный человек. Может, только слегка поседеет лет через десять; отъест себе живот любимыми бутербродами, станет ещё ворчливее, брови, наверное, будет сдвигать так, что те аж однажды коснутся друг друга кончиками. Будет читать занудные книжки — может даже начнёт носить очки для более умного вида — и по вечерам жаловаться на ноющие суставы. Причитать о приближающемся тридцатнике и пороть пафосную чушь об ответственной процедуре передачи Челюстей достойному кандидату.       Хотя, быть может, годы пойдут Порко на пользу. Жаль только Райнеру осталось слишком мало, чтобы это узнать.       — Знаешь, — произносит он на выдохе, и рука вдруг сама по себе комкает простынь, — Мне кажется, эти крекеры — единственное, из-за чего мы с тобой в детстве не ссорились.       Галлиард берёт одну рыбку и вертит в пальцах:       — Разве? — говорит задумчиво, а её гладкое тельце переливается и блестит, — Наверняка было ещё что-то. Не помню, чтобы мы постоянно грызлись, всё же иногда ладили. Ну, старались. Или просто у нас отличаются воспоминания.       — Конечно отличаются. Ты меня постоянно бил.       Порко смеётся — у Райнера перехватывает дыхание. Смех такой искренний, звонкий, хоть смеяться здесь не над чем — и почему-то голова сразу становится ясной, не грозит расколоться от громкого шума. Смеётся он, запрокинув голову — шея точёная, пронизанная сухожилиями — и рыбка в его пальцах извивается, словно живая.       — Да, было такое, — улыбается, а хрипит сильнее. — По правде говоря, иногда мне до сих пор охота пару раз тебе врезать, до того ты меня бесишь. Но это так, несерьёзно. Ты же, наверное, до сих пор думаешь, что колотил я тебя исключительно из неприязни.       Райнер готов поклясться, что его сердце мигрировало в ноющий живот.       — Тогда ты говорил, — слова удается произнести неожиданно чётко, — что ненавидишь меня.       В глазах Галлиарда мелькает что-то незнакомое, вкупе с застывшей на лице улыбкой — совершенно жуткое. Он сжимает челюсти, кажется, до зубовного скрипа, так, что приметно подрагивают желваки на скулах. Райнер с трудом сглатывает густую слюну. Предчувствие надвигающегося чего-то достигает немыслимых колоссальных размеров и сворачивает в узел все внутренности; волнение вдруг перерастает в первобытный страх, обращаясь приступом паники. В голове набатом стучит — надо бы сказать Порко, что он засиделся и пора бы ему проваливать вместе со своим чёртовым печеньем; или же уйти самому, немного прогуляться — только предательски застыло всё тело, что-то пригвоздило Райнера к постели, налило конечности свинцом, оставив подвижным только пересохший язык.       — Говорил, — наконец проговаривает Галлиард, соглашаясь, и выражение его лица снова становится обычным. — Я много чего говорил. Только не всё было правдой. Ты такой наивный, Браун, будто вчера родился.       Вдохнуть новую порцию воздуха получается только спустя десяток секунд — довольно иронично один недуг быстро сменился другим. Райнер усмехается про себя: о нет, родился он не вчера и это его простодушие — всего-то трусливо напускное. На самом деле он заметил что-то с самого начала его зарождения, когда только оказался в кандидатах; как только приметил эту дурацкую вычурную прическу и большие зеленющие глаза; как только получил первый синяк от их обладателя. Что-то появилось и существовало с самого начала их взаимоотношений, такое волнующее, прежде чуждое, необычное — но ни в одном из своих даже самых жестоких проявлениях не похожее на ненависть. Конечно, когда ненавидишь кого-то, то не таскаешься за ним все свое свободное время — даже если хочешь опробовать на нем новые оскорбления и спровоцировать драку; конечно если ненавидишь кого-то, то не спасаешь его от смерти — даже если по воле судьбы вы сражаетесь на одной стороне; конечно, когда ненавидишь кого-то, то не сидишь у его постели, пока он оправляется от ранений — даже если это просто совпадение и ты «оказался здесь случайно».       Конечно, когда ненавидишь кого-то, то не приходишь к нему с таким разговором.       — А что… что тогда правда? — Райнер достает из себя каждое слово медленно, с усилием, осторожностью и полным неверием того, что он вообще это спрашивает.       Порко наконец переводит блуждающий взгляд на его глаза. Внутри все сжимается в десятый раз — отмотать бы время на пару мгновений обратно и вовремя заткнуться. Или сбежать прямо сейчас — чтобы не слышать ответ. Потому что Райнер всю жизнь был трусом. Потому что всегда предпочитал сыграть в идиота, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с очевидным; он выбирал трепетать и содрогаться, когда что-то подбиралось к ним с каждым разом все ближе, выбирал терпеть побои, слабо огрызаться в ответ и изо всех сил стараться игнорировать то, что происходит на самом деле. Думать об этом каждую ночь перед сном, догадываться, иногда, очень давно — позволять себе плакать, но молчать. Делать вид, что все в порядке, все так и должно быть. Даже теперь, когда призрачное гулкое что-то уже заполонило собой всю комнату, оцепеняет и лезет под кожу, хочется бежать и прятаться; даже когда уже поздно.       — Ты был жалким, — тон голоса Порко поразительно ровный, только пальцы начинают вертеть рыбку чуть быстрее. — Хотя и сейчас мало что поменялось. Но тогда… Забавно — какой-то сопливый тщедушный пацан, у которого очевидно не было никаких шансов. Ничего выдающегося — ни ума, ни силы, ни хоть каких-нибудь талантов, только преданность Марлии, да и та — лишь на словах, заученных наизусть. Я был удивлен, что тебя вообще взяли в кандидаты. На отборе, видать, все слепые были.       Делает короткую паузу, будто сам пытается отдышаться.       — Но всё же, — задумчиво хмурится, — Всё же было в тебе что-то. Я не сразу это почувствовал. Что-то такое… Неосязаемое и в то же время сильное. Странно было обнаружить подобное в таком несуразном лопухе. Знаешь, всякие ведуны-шарлатаны назвали бы это аурой, а я в такую чепуху не верю. Но ты каким-то образом притягивал к себе людей. Располагал к себе. Многим даже по-настоящему нравился. То-то девки в Либерио вечно вокруг тебя крутились, чуть ли не на шею вешались. И что они в тебе находили? Морда смазливая, сам хилый, недалекий, робкий — двух слов толком связать не мог. Бертольд и то на фоне тебя был завидным кавалером. А им почему-то нравился именно ты.       Следующие слова он произносит уже сморщившись, будто каждое причиняет невыносимую физическую боль:       — И мне ты тоже нравился, Райнер. Чего ты так таращишься? Хочешь сказать, удивлен? Если бы меньше болтался со всякими девчонками и больше обращал внимание на то, что маячит под самым носом — может, это и не стало бы для тебя таким открытием. Но я-то не мог повиснуть у тебя на шее. И подружиться тоже. Не хотел, чтобы меня засмеяли за общение с таким придурком. Приходилось добиваться твоего внимания иначе. Хоть и с отрицательным эффектом. Но зато так ты меня замечал. И даже, кажется, запомнил на всю жизнь.       Сначала Райнеру кажется, что потолок вдруг свалился ему на голову, потом — что постель разверзлась пропастью и он летит вниз; затем ощущает, как вспыхивает лицо и мочки ушей, а дышать теперь совсем-совсем нечем — вмиг судорога сжимает горло. И это совсем не удивление или шок — просто разом обрушивается то, на что столько лет удавалось закрывать глаза; что кралось за ним почти бесшумно, преследовало второй тенью и не давало покоя во снах. Что-то обжигает и все сильнее обвивается вокруг шеи, но даже сквозь нехватку воздуха и вопреки желанию Райнер выпаливает привычное:        — Я не понимаю.       Врать, выкручиваться и стараться удрать до самого конца — наверное, это уже давно въелось ему в подкорку паршивым гнилым инстинктом. Этакая защитная реакция, чтобы окончательно не поехать и так протекающей крышей.       Галлиард только усмехается:       — Конечно не понимаешь. Ты же придурок.       Пальцы разжимаются — рыбка ныряет обратно в пакет. Скрежещут ножки стула, Порко вздыхает и встает, едва слышно хрустнув коленями — сейчас уйдет. Уйдет и больше никогда не вспомнит этот разговор, потому что с придурками и правда говорить не о чем; знакомая горечь на языке — чувство, когда ты снова кого-то разочаровываешь. Стой, подожди, не уходи, останься — надо заорать, вскочить, остановить, но Райнер продолжает сидеть все так же неподвижно и тупо смотрит, как Порко потягивается, разминая мышцы. Проклинает себя. Потому что в очередной раз выбирает не бороться, а сдаться.       Вот же трусливая дрянь. Полное ничтожество.       Но Порко не уходит. Наоборот, подходит совсем близко, закрывает собой оставшийся свет и наклоняется прямо к Райнеру; тот теперь действительно ничего не понимает — но на этот раз не успевает сказать.       Что-то происходит.       Райнер чувствует прикосновение чужой кожи к лицу. Не сразу осознает, что это губы — прямо на его собственных: тёплые, обветренные; мягкий нос неловко утыкается ему в щеку. Райнер оторопело моргает несколько раз, но картинка перед глазами не меняется — Порко его целует, прямо здесь, в тесной душной каморке, и прямо сейчас, в этот момент, по-настоящему. Настолько ошеломляюще нереалистично, чтобы даже быть сном; но в то же время так естественно, правильно и желанно будто наконец случается то, чего ждешь всю жизнь.       В один момент все становится на свои места.       И в один момент исчезает удавка на шее — вдох шумный, глубокий, полной грудью; это похоже на пробуждение от кошмара, «боже», — вырывается беззвучно, и губы разжимаются сами собой. Получается невнятное смазанное движение, но этого достаточно — Порко вздрагивает и тут же прижимается сильнее. У его губ вкус крекеров, а на языке — соленые крошки, рот влажный и горячий, совсем такой же, как у девчонок, только так не целовалась ни одна из них. Порко целует пылко, исступленно, рвано, останавливаясь на какие-то мгновения, затем целуя снова, грубо, с непонятным отчаяньем и злобой. А Райнер отвечает ему, растерянно и неуклюже — так похоже на их детские драки. Только в этот раз, кажется, обойдется без крови.       Боже, боже, боже.       Порко отстраняется резко, с видимым усилием, облизывает губы — в таком тусклом свете не прочитать его выражение лица. Проводит рукой по растрепавшимся волосам, приглаживая, и произносит:       — Странно. Вроде как, лягушка должна была превратиться в принца, — похоже, слегка улыбается. — Теперь понимаешь? Вечно все на пальцах объяснять приходится.       Райнер слабо кивает. В груди почему-то очень больно.       — Почему… Почему сейчас?       — Думал, что впереди еще много времени, — Порко садится на край постели. — Ждал подходящего момента. Он так и не наступил. Даже сейчас. Все как обычно, через…       Еще больнее. В глазах щиплет.       — Ну и…— отворачивается. — После того, как… Как ты вернулся с Парадиза. После того, что случилось. Я изо всех сил старался возненавидеть тебя по-настоящему. Клянусь. Я убеждал себя в этом каждый гребаный день, повторял как молитву с утра до ночи. Как видишь, у меня не вышло. Наверное, потому что я чувствовал это не к тебе. В том, что произошло, нет твоей вины. К моему тогда большому сожалению. Это был выбор Марселя. Но разве я мог ненавидеть его?       У Райнера по щекам текут горячие слезы, комната перед глазами расплывается; что-то будто с силой толкает его в спину — и он резко подается вперед, хватает Порко за предплечье, сбивчиво шепчет:       — Не говори так, не говори так, будто все приближается к концу, время еще есть, впереди еще много времени, — хотя сколько ему осталось? Два года, три? — Только не уходи, останься со мной на ночь, хотя бы на эту ночь, я прошу тебя…       Пальцы впиваются в кожу с нечеловеческой мощью — наверное, не будь у Галлиарда регенерации, остались бы синяки; он отшатывается, округляет и без того большие глаза, шипит в ответ:       — Да ты совсем рехнулся?! Отпусти! — пытается отодрать от себя чужую ладонь, да только хватка у Бронированного оказывается железная. — Если нас с тобой здесь застукают… Да я после такого предпочту самовольно скормиться Йегеру. И не ты ли полчаса назад умирал от головной боли? Что, уже ожил? Браун, твою ж мать, разожми чёртовы пальцы, я никуда не убегу.       Райнер все же убирает руку, по-детски шмыгает носом. Но не отодвигается — не потому что не верит Порко, а потому что они никогда не были так близко друг к другу. Теперь можно разглядеть каждую деталь, насколько позволяет освещение, каждый волос, выбившийся из прически, заметить россыпь родинок за ухом и самую большую — у сонной артерии; глаза у него бесовские, на их веках чернеют густые короткие ресницы; морщины чуть глубже, чем казалось издали, а синяки — темнее. Все еще пахнет крекерами, пряными, солеными, и Райнер теперь готов есть их прямо с его рук, не пропуская ни одной крошки, вылизывая дочиста кожу; такой реальный и необыкновенный — до слёз, дрожания и скулежа.       — Эй, прекрати на меня так пялиться, — Порко кладет Райнеру руки на плечи и слегка встряхивает. — Выглядит жутко. Слушай, да ты и впрямь больной на всю голову.       Это правда — и впервые это звучит без неприязни и презрения, а просто как факт. Обычная ироничная фраза, произнесенная так мягко, с будоражаще-нежным послевкусием, что вмиг прощаются и забываются все поломанные кости; даже если сейчас Галлиард решит сломать ему ещё парочку рёбер — будет уже не больно и совсем уже не жаль.       — Это всё дирижабль, — пусто бормочет Райнер и вытирает ладонями влажные щёки. — Плохо переношу. Гудение сводит с ума.       — Понимаю, в твоём-то возрасте неудивительно — иронично кивает Порко, хоть и разница между ними всего-то какой-то год с шелухой. Сильнее надавливает на плечи. — Тогда ложись. Ложись, говорю, а то и правда не доживешь до завтра.       Райнер послушно опускается на постель и ничего не чувствует под ватным онемелым телом. Не сводит с Галлиарда опухших глаз в страхе прикрыть их на опрометчиво долго — ровно настолько, чтобы позволить видению рассеяться.       «Ты останешься?».       — Я посижу с тобой немного, — ответ вслух на невербальный вопрос. Порко разумно пересаживается обратно на стул, подальше от Райнера — тот неосознанно дергается, почти не заметно, одними плечами, но снова обмякает. — Лежи-лежи. Подожду, пока уснёшь.       Спать не хочется — только если разом отключиться от точного удара в висок. Голова идет кругом.       — Что теперь будет? — спрашивает Райнер почти шёпотом.       — Война, — Порко невозмутимо копошится в ворохе рыбок — будто ничего и не случилось всего какие-то минуты назад. Даже выражение лица прежнее — равнодушное и усталое.       — Нет, я имею в виду… — короткая пауза, чтобы подобрать слова. — Что будет с тобой и мной.        На лоб незаметно водружается чугунный утюг — или что-то подобное, эквивалентное по весу — давит на брови, и глаза закрываются сами собой. Веки изнутри жжёт, саднит пересохшая роговица — меньше надо было таращиться и чаще моргать; снова влажно в уголках глаз и мокнут ресницы. Порко оказался не видением и не растворился. Или же видение может очень явно шелестеть пакетом.       — Не знаю, — доносится сквозь хруст. Просто и честно. — Для начала нужно пережить завтрашний день. Победить островных дьяволов, вызволить всех застрявших там наших. Забрать Прародителя, Атакующего, Колоссального… Всех забрать, в общем. Я лично сожру Йегера, и это войдет в историю. Вот увидишь, будут писать обо мне в Марлийских учебниках и рассказывать будущим кандидатам о таком герое как Порко Галлиард, который предотвратил Гул земли, ну, с помощью боевых товарищей, разумеется. Ах да, ты уже не увидишь…       «Пережить завтрашний день», — повторяет про себя Райнер, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Завтрашний — а за ним ещё и ещё, бесконечное множество дней этой войны, чтобы потом наступила следующая; и дням этим, наверное, не будет ни конца, ни края. Переживать каждый и надеяться, что представится ещё возможность, короткий отрывистый миг оказаться наедине, сказать и выразить друг другу всё, что накопилось за многие годы. Успеть, прежде чем эта инфернальная круговерть окончательно затащит их в своё бездонное ненасытное нутро.       — …и ведь если Габи правда унаследует Бронированного — как я ей потом в глаза смотреть буду? Она наверняка выцепит воспоминание, когда я с тобой тут вот так… вот позорище будет…       Слова теряют членораздельность, сливаются с окружающим гулом; под тихое бормотание Порко Райнер проваливается в забытьё. Ему снится Парадиз, его щербатый скалистый берег; море, такое чистое, шумящее почему-то совсем как дирижабельные двигатели. В нём плещутся гигантские рыбки-крекеры, виляют мучными хвостами, лоснятся, гладкие, под палящим солнцем. И нет там никаких титанов, нет стен и нескончаемой бойни — только щемящая сердце безмятежность и палевая рябь рыбок на высоких гребнях. Вода пенится, оседает на лице брызгами, солёно стекает по щекам, попадая в рот; волны рокочут на непонятном языке, и только одна из них совершенно отчетливо шепчет голосом Галлиарда:       —…да ладно, он что, еще и во сне плачет?..