За шаг до разрушения

Сигма бледнеет прямо на глазах, и от одного этого Дадзаю хочется смеяться. Смех бьется в груди, рвется наружу, распирая горло, покалывает своим невидимым присутствием губы. Тюрьма вздрагивает, кажется, от входа до самых низких уровней — а Дадзай не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько счастливым. Интересно, вампиризм похож на Порчу? — Ты совсем рехнулся? — нервно спрашивает Сигма, а в его глазах паника и непонимание. Дадзай молча мягко улыбается ему в ответ, затем складывает вместе ладони, словно в молитве, касается кончиками пальцев губ и закрывает глаза. Сила отрицать чужие способности не имеет исключений, и с вампиризмом должно быть так же. Неужели Достоевский настолько просчитался, оставив Дадзаю возможность получить еще одного союзника? Или есть какая-то хитрость, какой-то обход правил, о которых он пока догадывается? — Или же ты просто надеешься, что нынешний Чуя не подпустит меня на расстояние протянутой руки? — Что? Дадзай открывает глаза. Сигма смотрит совершенно отчаянно, длинная ломаная морщина перечеркнула его высокий лоб и темной тенью залегла между бровями — черная пропасть на белом фоне в едком свете ламп. — О, не волнуйся, — Дадзай легко пожимает плечами. — Так, просто мысли вслух. Не помню, когда мы с Чуей дрались всерьез — разве что в первую встречу. Как боец ближнего боя он куда лучше меня. Да и на деле ему совсем не обязательно подходить, чтобы атаковать — а мне для аннуляции способности нужно прикосновение. И даже если он что-то в меня бросит, а я аннулирую силу гравитации, всегда остается еще кинетическая энергия… — Что ты несешь? — голос у Сигмы надламывается — кажется, он и сам знает ответ на свой вопрос. Дадзай разводит руками и улыбается снова. — Всего лишь говорю, что сейчас у Чуи чуть больше преимуществ в бою, чем у меня. Кончики пальцев дрожат, дыхание сбивается, и сердце колотится быстро-быстро — а ведь он почти забыл это ощущение. Наверное, Чуе идут клыки. Интересно, а глаза сменили свой цвет с ясной летней лазури на кровь, в которой Чуя купается каждое использование Порчи? Он помнит привычные приемы — или теперь будет двигаться на одних примитивных инстинктах, забыв об изысканном узоре боя? — И как так случилось, что покусали даже тебя? Не смог поднять руку на сестрицу Коё? Или покорно подставил горло боссу, не пересилив свою дурацкую преданность? Хотя поверить в то, что и Мори-сан стал вампиром, все же сложно. Видение клыков, впивающихся в беззащитную шею, отдает чем-то сладким внизу живота, и Дадзай на мгновение задерживает дыхание и прикрывает глаза, в деталях представляя себе картину. Как бы вампиризм ни работал, самому Дадзаю вампиром не стать. Он будет просто истекать кровью из разорванной сонной артерии, а все это время зубы Чуи будут держать его за горло. Так близко, что, будь Чуя живым, Дадзай чувствовал бы тепло его дыхания на своей коже. Может, стоит просто оставить все и позволить этому случиться? Наплевать на Фукучи, Достоевского, их план, весь мир и, запустив ослабевшую руку в медные кудри, насладиться тем, как собственная жизнь вытекает по капле, раскрашивая тюремную робу, чужие губы и пол под ногами в красное? Дадзай улыбается — легко, мечтательно. — Ты псих, — Сигма смотрит на него со смесью отвращения и страха — такое знакомое, почти родное выражение, во времена портовой мафии так смотрели на Дадзая почти все. А он ведь думал, что за годы вооруженного детективного агентства это забылось. Дадзай не видит смысла отвечать на очевидное. — Идем? — он кивает в сторону двери и первым направляется к выходу. Тюрьма снова вздрагивает, словно напоминая: там, за бесчисленными бетонными стенами, его уже ждут. Заложив руку за спину и насвистывая только что выдуманную мелодию, Дадзай легким упругим шагом покидает комнату. У него еще остается время, чтобы принять окончательное решение.