Монстры Такемичи

***

      Мир Такемичи всегда был полон монстров: зубастики, длиннопалые, скакуны и многие, многие другие. От того анклав, хоть и не защищённый полностью, казался единственным пристанищем. Мир детей, что жили в самом сердце поселения, был заключён во взрослых, изредка приходивших к ним со своими новорождёнными, забота о которых скоро легла бы на старших детей. Казалось само собой разумеющимся жить под защитой, а потом идти и защищать.       Девчушка прибавила ходу, хромая, но пытаясь не отстать от остальных детей, что бежали ко входу в деревню. Мир, хранивший в себе тайны, что доселе неизведанны, не манил, пока в их анклав не прибыли дети. Возрастом с Такемичи, они были словно из другой вселенной. Заприметив рыжие, густые волосы, девочка испугалась и испытала сильное желание коснуться этих волос.       В их анклаве волосы были под запретом из-за того, что ночью тебя могли утащить длиннопалые. Никто не хотел умереть из-за волос, а потому каждый стригся, потому и на голове Такемичи был лишь лёгкий пушок.       — Длиннопалые уведут их… — Расплакалась одна из младших, доверительно прижимаясь к дохромавшей до них девушке.       По матерински обняв детей, Такемичи провела руками по пушку на голове, зависти не было, волосы не стоили жизни. Прибывших звали Ацуши, Макото, Такуя и Казуши. После встречи взрослые увели их стричься, дети не сводили глаз, а Такемичи всё смотрела, как трясётся Ацуши, он сопротивлялся дольше всех, подрагивая и вытирая слёзы. Перед сном они сидели за одним столом, новенькие молчали, сжавшись в уголке.       Девочка тогда не осмелилась сказать, что прихватила пару отстриженных рыжих локонов.       В ту ночь новенькие были беспокойны, они были вместе, настороженно провожая каждого взглядом. Такемичи, как старшая, помогла недавно родившей матери уложить детей и легла к себе. Ацуши, лежавший рядом, помялся, но решился на разговор.       — Почему вы отрезаете волосы?       — Как же? Ты не знаешь про длиннопалых? Неужели не они уничтожили ваш анклав?       Ацуши удивился, он уже не раз слышал здесь о длиннопалых, но ни разу не видел. Юноша возразил:       — Нет, то были Тощие.       — Тощие? — Такемичи привстала на локтях. Что за тощие? Водились ли они в их краях?       Свет от масляной лампы осветил тусклый взгляд Ацуши. Остальные, прибывшие с ним, были подавлены не меньше.       — Тощие немного похожи на людей, только гораздо более худые и долговязые… ходят они всегда обнажёнными и имеют бледную, как у поганки, кожу, потому что не выносят солнца.       В Такемичи загорелся робкий интерес, она впервые встречала кого-то из внешнего мира, помимо бродячих купцов. Она хотела узнать ещё чуть-чуть, немножко больше, чем рассказал Ацуши.       — А кто такие длиннопалые? — Застенчиво спросил Такуя.       — Длиннопалые — это существа с влажными и холодными пальцами. Кажется, будто они пытаются тебя ласкать, но чувство от этих прикосновений просто отвратительное. При этом, уже когда они тебя трогают, лучший способ защититься — это притвориться спящим. Если у тебя нет длинных волос, можно быть уверенным, что рано или поздно монстры уйдут. Волосы — единственное, что их интересует. Они не делают различий между детьми и взрослыми.       Мальчики сжалились и притихли. Даже в тусклом свете было видно, что они облегчённо выдохнули. Такемичи не стала пугать их ещё больше, с жалостью смотря на запуганных. Ей больше всего хотелось их расспросить ещё больше, узнать то, что скрывается за стенами анклава. Что-то звало её, что-то ожидало.       — Тебя сосущий искалечил? — Ацуши указал на её хромую ногу и провёл по-непривычно лысой голове.       — Сосущий… Не дай бог, я даже не знаю таких существ, — Такемичи провела по ноге, завёрнутой в шину, — несколько месяцев назад меня чуть не утащил Корявый. Еле вырвалась, меня вовремя спасли, к счастью, отростки этой твари были слабыми.       Такемичи любила слушать рассказы странствующих торговцев, провожая их восхищённым взглядом. Ей хотелось тоже путешествовать из анклава в анклав, увидеть то, что было скрыто доселе. Девочка вспоминала разговор с писарем, то, что он научит её и читению и грамоте. Сейчас, слушая новичков, она вдруг загорелась идеей — сразу после тринадцатилетия стать писарем и собрать свой бестиарий.       Далёкая мечта завораживала своими возможностями настолько, что девочка не могла уснуть всю ночь, фантазируя о приключениях, что пройдёт, и людях, что встретит. На утро, удивительно бодрая, она вскочила и побежала помогать по хозяйству. Ей не терпелось встретить побольше людей, нетерпение съедало юную душу настолько, что страх перед неизведанным и прошлым поблек, точно старый шрам.

***

      По прошествии лет Такемичи и правда стала писарем в своём анклаве. В одной единственной книге, от которой почти не осталось страниц, она записывала всё, о жизни, гибели, о том, что произошло и что разламывается. После смерти своего учителя девушка ушла жить в его хижину, продолжая столь важное дело.       Наивная мечта о бестиарии не пропала, она записывала всё, что узнавала о них от дозорных. Было жалко тратить последние страницы книги, а потому она сушила листья деревьев, даже если и для записи пары слов. Нога зажила, хоть и осталась хромота, единственное, что мешало ей пойти на экспедиции, чтобы своими глазами увидеть то, что она с такой страстью записывала на сухих листьях.       Когда уже пришёл её пятнадцатый год, в их анклав прибыл странствующий торговец со своим караваном. Такемичи была поражена тому, что в их краях теперь был новый торговец. Совсем юноша, лет двадцати, не больше, а уже вёл за собой своих людей.       — Моё имя Манджиро. — Представился он. — А ты, как я понимаю, писарь этого анклава?       Заметив в глазах юноши интерес, она смущённо отвела взгляд. В их анклаве не было ни одного юноши её возраста, только вдовы и мальчики, что не вышли из детской хижины. Стоило отдать должное, Манджиро был привлекателен, его тёмные глаза будто зазывали наивных дев. Глаза, не скрывавшие внимания.       — Да, так и есть.       — Могу я узнать твоё имя?       — Такемичи.       Девушка и сама не поняла, как за те два дня, что караван прибывал в их анклаве, она настолько увлеклась чужеземцем, посвящая ему чуть больше слов, чем положено было. Манджиро в долгу не оставался, подарив ей толстенную книгу со множеством чистых страниц. Как хотела Такемичи, чтобы юноша не уходил, словами не описать. Ей казалось, что они знали друг друга вечность, понимая, чего желает каждый из них.       В ночь перед своим отъездом Манджиро, как повелось, пришёл поговорить.       — Такемичи. Завтра на заре я покину ваш анклав, время не ждёт, и мои люди более не желают прохлаждаться на месте.       — Вот как? — Девушка и сама не заметила как расстроилась, отведя глаза на страницу книги.       — Ты ведь хотела изведать мир за пределами своего поселения, — Манджиро встал за Такемичи и неуверенно приобнял её плечи, — уйдём со мной, я покажу тебе весь мир и защищу от любой напасти…       Томный голос кружил юную голову. Как она хотела тут же согласиться, но вспомнила про свою хромую ногу и нехотя стряхнула огрубевшие от меча руки.       — Я буду обузой, к тому-же, кто будет записывать историю нашего анклава, что же за неразбериха случится?       — Не будешь, моим парням только в радость, если ты поедешь с нами. Я буду счастлив.       Невозможно было не почувствовать страха и неверия. Слишком уж мало они знакомы, довериться было трудно. Сказать о недоверии она постыдилась, а потому замялась.       — Позволь мне подумать до завтра. — Такемичи обернулась, смотря на Манджиро. Ей хотелось поверить, нечто по-детски наивное скреблось в душе.       На том и порешили. Майки сел и заглянул в книгу, с ностальгией говоря:       — Мой брат тоже был писарем, воин из него был никакой, зато как подбирал слова… Не описать. Он мечтал о своём бестиарии, ради этого путешествовал, его книга до сих пор хранится в развалинах нашего анклава.       Тоска по былым временам словно окутала его. Такемичи не знала его чувств, потому как в их анклаве главное было сохранить жизнь детям, себе и только потом остальным. Каждая напасть смертельна в их мире, потому Такемичи молчала, смущённо беря грубую руку в свою.       Наутро Манджиро собрал своих людей и в последний раз попрощался с вождём и жителями, с которыми успел сдружиться. Такемичи стояла чуть поодаль, не зная как подступиться, как дать отказ, а Майки только на секунду бросил на неё взгляд и всё понял, мягко кивая. Все собрались расходиться, когда начали открывать ворота, лишь Такемичи стояла, мялась и сомневалась.       Вчерашний сон одолевал сознание. Ей было уже пятнадцать, многие женщины в её возрасте не единожды рожали и выходили замуж. Но Такемичи не хотела себе такой связи, она чувствовала, что рано. Оттого сон пугал сильней, в нём её дитя утаскивает под землю корявый, девушка никак не могла забыть те тёмные глаза, полные слёз.       Вспомнился вчерашний разговор о бестиарии, вспомнился и Ацуши с друзьями, не долго задержавшиеся в их анклаве. Что-то дёрнуло её побежать вперёд, выкрикивая имя Манджиро. Его лошадь остановилась, и юноша оглянулся, ловя взглядом хромую фигуру, что бежала к нему, то и дело спотыкаясь.       Манджиро спрыгнул с лошади и побежал навстречу девушке, подхватывая её на руки, его голос дрожал, когда он спросил:       — Ты со мной?       — С тобой, если защитишь и поможешь искать новых чудовищ.       — Да, обязательно! — Манджиро задорно засмеялся и закружил девушку.       — Уж кто-кто, а Непобедимый Майки тебе обеспечит защиту и любую тварь к ногам притащит! — крикнул Баджи со своей лошади.       — Вот увидишь, покажем и костяных, и волосатых, и скакунов, точно не останешься недовольна! — То был Кен, что подвёл к ним брошенную лошадь Манджиро.       Такемичи смущённо улыбнулась и, чуть помявшись, притянула к себе лицо Манджиро. Юноша тотчас окаменел, а потом порывисто ответил на поцелуй, сильнее обнимая девушку. Мир будто отрезало от них, как если бы они были в доме, а рядом никого. Однако настойчивый свист всё же смутил девушку, и она шлёпнула Манджиро по руке, намекая, чтобы тот отпустил её на землю.       Отпустив Такемичи в тележку, Манджиро осмотрелся и задал вопрос:       — Попрощаешься? Может, заберёшь что?       — Нет, — Оглядевшись она покачала головой, всё, что связывает её с этим анклавом — это детство. — Едем так.       Навстречу мечте, в рассвет, что за открытыми воротами.