[15.02] Первый поцелуй

      Игорь никогда не думал, что ему доведётся поцеловаться с мужчиной, тем более с преступником, которого он собственноручно выведет на чистую воду, после чего вступит с ним в ожесточённый бой, чуть было не стоивший им обоим жизней, и выйдет из него победителем. Однако жизнь очень любила подкладывать ему свинью, хотя в данный момент её подменяла Птица с большой буквы «П» и с таким же непомерно огромным эго.              Игорь лишь на секунду расслабился, как Разумовский (а именно он был носителем пернатой твари, о существовании которой майор узнал уже гораздо позже, после психиатрического обследования гения, миллиардера, убийцы) извернулся из рук удерживающих его полицейских, которым был сдан на поруки, и прижался к Игорю всем телом, кусаче впиваясь ему в губы.              Прежде чем Игорь успел что-либо осознать, Разумовского уже оттащили от него и хорошенько вдарили по почкам. Костюм «Бэтмена» принял на себя весь урон, но зрелище всё равно неприятно царапнуло что-то в душе Игоря. Он прикрикнул на разошедшихся коллег, сказав, что тому уже хватит, после чего поймал на себе смеющийся взгляд странно-жёлтых глаз.              Перед тем, как Разумовского наконец посадили в полицейскую машину, тот подмигнул майору и послал воздушный поцелуй одними губами. Игорь вздрогнул и наконец пришёл в себя, осознав, что минутой ранее эти самые губы касались его собственных. Он до сих пор ощущал их фантомное прикосновение и металлический привкус чужой крови, который незамедлительно захотелось стереть если не зубной пастой, то чем-нибудь с высоким содержанием спирта.              В будущем его ожидала ещё не одна встреча с Птицей, который вылезал на свет гораздо чаще в присутствии Игоря, чем озадачивал весь персонал психлечебницы, куда поместили Разумовского после того, как признали невменяемым. Доктор Рубинштейн (крайне подозрительный дядька, если бы кто-нибудь спросил Грома) заинтересовался этим аспектом с каким-то нездоровым интересом, приглашая майора на сеансы психотерапии так часто, что ему уже начинало казаться, что ещё немного и на него заведут липовое дело, чтобы упечь в соседнюю с Разумовским палату.              Обычно довольно буйный Птица, который успел запугать половину медсестёр своими россказнями о том, что он с ними сделает, когда выберется отсюда, и до крови покусать санитара, собиравшегося вколоть ему успокоительное, в присутствии Игоря становился шёлковым, ластился к нему прямо в смирительной рубашке. Рубинштейн связывал такую перемену в поведении с тем, что Игорю удалось победить Птицу и тот, повинуясь каким-то животным инстинктам, теперь признавал его главенство над собой. Счастья от такого эксклюзивного отношения Игорь не испытывал ни на грамм, да и в целом вся эта ситуация откровенно его нервировала.              Больше всего Грому становилось не по себе от мысли, что он до сих пор не мог выбросить из памяти тот поцелуй, хотя уже недели две встречался с Пчёлкиной и отношения между ними развивались стремительно. Правду говорят, что первый поцелуй незабываемый, даже если первым он был лишь номинально. Впрочем, забыть о нём не позволяли ещё и частые встречи с Птицей и Рубинштейн, который потакал пернатой твари в её желании физического контакта с майором, отзываясь об этом как о «занимательном эксперименте».              Послать Рубинштейна далеко и надолго не позволяла ответственность за дальнейшую судьбу Разумовского («Мы в ответе за тех, кого приручили» и всё такое), а ещё странное чувство, которому он никак не мог дать название. Оно поселилось в его груди задолго до того, как он узнал, что протекающая крыша Разумовского не просто поехала, а нахрен улетела, как домик Элли, подхваченный ураганом, и явно не собиралось куда-то исчезать в ближайшее время.              Юля говорила ему прекратить навещать «этого чокнутого», даже собиралась всерьёз поговорить об этом с Прокопенко, который был тем, кто дал добро на эти встречи, но Игорь упрямо стоял на своём, не собираясь выпускать Разумовского из-под своего наблюдения. Где-то глубоко внутри он ожидал, что однажды ему доведётся поговорить с тем Сергеем, которого он долгое время считал героем, но время шло и его всегда без исключения встречал хитрый прищур внимательных глаз и широкая улыбка, таящая в себе столько опасности, что даже напускная радость не могла этого скрыть.              Спустя несколько месяцев Игорь стал терять надежду, а Птица — являться ему во снах, где громко смеялся, сжигая город, и кружил своего измученного бледного близнеца в танце, заставляя наблюдать за тем, как рушится всё, что тот так отчаянно хотел защитить. Как вокруг гибнут люди, заживо сгорая и превращаясь в пепел, который оседал на коже, волосах, одежде, забивался в рот и нос.              Связанный по рукам и ногам Игорь в этих снах сидел на троне, который, по своеобразной логике сновидений, всегда следовал за этими двумя, и мог лишь беспомощно наблюдать, как угасает блеск в голубых глазах, как поникают хрупкие плечи, затянутые в белый пиджак в противовес смоляным перьям Птицы. Игорь каждый раз пытался до него докричаться, сказать ему не сдаваться, держаться изо всех сил, но всё было тщетно — хотя рот его был свободен, из него не выходило ни единого звука.              После таких снов Игорь просыпался совершенно разбитым и не мог восстановить силы даже если ложился досыпать. Ему казалось, что он потихоньку сходит с ума, но молчал о своих проблемах, не желая становиться причиной для чужого беспокойства.              Однажды, повинуясь какому-то порыву, Игорь спросил Птицу, зачем тот является ему во снах. Птица состроил настолько правдоподобно-удивлённую мордашку, что он ему почти поверил. Почти. Хитрая усмешка, последовавшая за этим, ясно дала понять, что эти сны никакие не игры подсознания, а Птица — не безумие, поглотившее разум Сергея, а паразит, высасывающий из своего носителя последние жизненные соки.              Что делать с этим знанием — Игорь не знал, но собирался выяснить, а затем спасти Сергея из когтей коварной твари. И, быть может, получить в награду за спасение ещё один, по-настоящему первый поцелуй.