хуй сосун, ебать

— Шера...стой... мгм, ах неет.. ! я... не могу... больше.. — Можешь, солнце, можешь. Шерали буквально втрахивает Досали в постель. Пружины скрипят от такого напора — это чудо, что кровать до сих пор не развалилась. Ведь они такое на ней вытворяют с самого утра... Досик задыхается под Шерой, вымученно хрипит и стонет так очаровательно, что Шера сходит с ума. Такие стоны заставляют желать Досика снова и снова. Досали растрепан, мокрые капли текут по его вспотевшему лбу. Щеки парня горят ярко-алым оттенком, а зацелованные опухшие губы приоткрыты в очередном сладком стоне. Шерали может кончить только от взгляда на возбуждённого Доскли. Кто же знал, что Досик может быть таким невообразимо потрясающим, таким раскрытым и желанным, таким охуенным.       Досали — истерзанный и искусанный — выглядит так непривычно хрупко, что его хочется спрятать от о всех, чтобы никто, кроме Шерали, не смел видеть его таким беззащитным. От очередного сильного толчка Досик хнычет, прикусывая губу, и медленно выстанывает:        — Шше-ее-ра  — Знаю-знаю Шерали по стонам и по прикрытым заплаканным глазам догадывается, что Досик на грани очередного оргазма и в этот раз надолго его уже не хватит: он не может вспомнить, сколько раз Досик кончил за это утро, но знает точно — много. Досик мечется по подушкам, запрокидывая голову, и словно специально подставляет расцелованную шею для новых отметин и укусов. Руками цепляется за смятую простынь, мнет ее еще сильнее и сжимает в кулачках. Досик хнычет под ним, просит, умоляет и повторяет «шера.шера.шера», теряется в ощущениях, в удовольствии и желании. Шерали любуется им, каждый раз, трахая Досика, смотрит, восхищается и пытается запомнить Досика таким сексуальным, таким возбужденным, как своя собственность..