Гобелены, серебро и сталь

Как изящно сплетаются нити. Если не смотреть на рисунок и видеть лишь технику, можно восхититься искусством ткачихи – как подбирает цвета, как прячет малейшие узелки, как переливаются оттенки. Только не смотреть на рисунки всё равно не выходит. Особенно если с гобелена смотрит твоё собственное лицо. Вот таким ты и был тогда, на совете в Нарготронде – возмущённым и ошарашенным. Очень-очень возмущённым дерзостью смертного и очень-очень ошарашенным решением короля. И звон серебряного шлема об пол до сих пор стоит в ушах. Как рябит изображение… Правильно оно меняется. Маглор стоит посреди шатра, сжимая в руке послание, и королевский венец нолдор лежит на столе у его правой руки. Правильно, Келебримбор Куруфин, третий этого имени, сын и внук Куруфина, тебе следовало ещё тогда заглянуть в свою душу и под гневом увидеть страх. Посмотреть себе в глаза и увидеть, что ты – ты никогда не пошёл бы в Ангбанд. И ты не хотел верить в подвиг Отважного потому, что сам – трус. Ну что ж, пришлось снова увидеть того, кто – не трус, кто решился пойти. – Ты немного опоздал, Намо Судия. Я знаю, что я тогда испугался. Я давно это понял. Я только не знаю, что было бы, если б я вышел одиннадцатым. Не скажешь? Гобелен не меняется. Конечно, даже Намо неведомо, что могло бы быть, если бы. Потому что нет никакого «бы», есть только то, что сделано. Впрочем, ты не сразу всё это понял. Сначала было возмущение, и обида на Финрода, который звал тебя другом, а теперь ставит перед таким выбором, и громкие насмешки: ну это же нелепо – добывать Сильмарилл как выкуп за невесту! И рисковать ради такой глупости всем народом. Отец очень убедительно говорил о благе Нарготронда и о том, что раз Нарготронд принял беженцев с Аглона – они должны быть благодарны городу. Только вот это не вязалось с угрозой нового Альквалондэ здесь. Но тогда ты ещё не начал задумываться над словами отца. Ты даже потом не начал, когда узнал о появлении в Нарготронде королевны Лутиэн. Поверил небрежному объяснению отца, что девушка нуждается в отдыхе, и что она не хочет, чтобы о её появлении знали. Тебя эта синдарская девица не интересовала вовсе. Её песня звучит где-то рядом. Еле уловимо, но если хочешь услышать – услышишь. Такая скорбная, такая отчаянная, что пробирает до слёз: ты слышал много отчаяния, ты много его прожил, но никогда и ни в чьём не было такой пронзительной, безумной, звенящей эстель. Надежды ни на что, надежды среди самого чёрного отчаяния, той самой надежды, которая одна и способна удержать. Ты всегда умел спрятаться от мыслей – в мастерских. Если очень много работать и не отвлекаться на всякие глупости, можно не задумываться над странным появлением отца, над тем, почему он от всех прячет эту королевну, над тем, что случилось с Финродом и почему нет о нём никаких вестей. Если отдаться работе целиком, если уйти в неё с головой – создаёшь по-настоящему прекрасные вещи. Ты сам, Келебримбор, плохо разбираешься в квенди, но то, что выходит из твоих рук, всегда сделано для кого-то и всегда говорит об этом ком-то куда больше, чем ты знаешь сам. Помнишь, как ты – ещё в Аглоне – сковал для дяди серебряное кольцо с соловьём? Он тогда рассмеялся и сказал, что такие кольца ковать нужно парами. Не нужно, дядя. А браслеты, которые ты сковал ещё в Форменосе для дяди Майтимо? Отец тогда посмеялся, что ему в дар нужно золотое узорочье – золото самый мягкий металл, да и дядя его любил – а ты сковал браслеты из закалённой стали, изящные и прочные, и украсил их алмазами, которые вырастил сам – в них вспыхивало и гасло белое пламя. Дядя любил парные браслеты, а ты подарил один, хотя выковал два – второй был не для него, ты понял это только потом, когда уже закончил работу. Уже потом, на берегах Митрима, он надел этот браслет. А второй… Второй тоже нашёл хозяина, как же иначе. А тогда, в Нарготронде, ты ковал венец. Ты сам, кажется, не думал, что именно выходит из твоих рук, ты лихорадочно работал, почти не прерываясь на еду и сон, это был очень сложный сплав – серебра со сталью, чарами и солнечным светом, такой сплав позволял тянуть тончайшие и прочнейшие нити, и ты был весь в этой работе… А потом остановился разом и не мог продолжать. И только тогда рассмотрел то, что уже сделал, глазами не мастера, а зрителя. Серебряный, тонкий, совсем не похожий на шлем венец самим плетением линий рвался ввысь. Лёгкие капельки хрусталя радостно блестели на изумрудных листьях отделки, а серебристые нити были так тонки, что, казалось, тронешь — зазвенят, как струны. Только несколько капель оставались невставленными. Ты смотрел на этот венец, медленно осознавая, для кого ты его создал, и боясь спросить себя, почему сегодня остановился. Спасибо, что показываешь этот венец, Намо. Хорошая была вещь. Интересно, нашёлся ли он потом среди сокровищ Нарготронда? Ты его так и не доделал, но вряд ли кто-то бросил в переплавку. Значит, был среди драконьих, а вот потом… В Войну Нарготронд освободили, но ты сражался далеко оттуда, а короля Арафинвэ о таком было не спросить. А потом был другой совет. Спасибо за напоминание, Судия. Бывшие пленники – гнать бы их в шею, как гнали из Аглона! – перебивая друг друга, торопясь, рассказывали о том, как был освобождён Тол-Сирион и изгнан оттуда Гортхаур. А ты стоял у самой стены, впившись ногтями в ладони, и слушал, как погиб король Финрод, погиб в подземелье своего собственного замка, и никто не пришёл ему на помощь, кроме королевны, которая – не успела. Не успела, потому что её заперли здесь. Ты стоял там и понимал, что сделали твои отец и дядя, от чего ты так успешно прятался, что стоишь ты не больше, чем стоил дядя Маэдрос в Лосгаре, отошедший в сторону (ты всегда презирал его за это больше, чем себя, бросавшего факелы), но понимал и то, что отец тебе лгал, лгал в лицо и улыбался, лгал о благе Нарготронда, лгал о своей благодарности, лгал обо всём. Сейчас, глядя в лицо себе тогдашнему, думаешь – отец знал тебя лучше, чем ты его. Он знал, что не может быть с тобой откровенным. Хотя нет, не знал. Если бы знал – послал бы гораздо раньше. Не знал, но чуял и не говорил даже десятой доли правды. А тогда тебе было всё равно, тогда тебя разом накрыло пониманием, во что ты оказался ввязан. Вот тогда ты и назвал себя – впервые и слишком поздно – трусом. Сражаться ты не боялся никогда, если б дело дошло до мечей – прикрыл бы отца собой, но оно не дошло. Ородрэт всё-таки был братом Финрода: только он и мог одними словами остановить беснующуюся толпу. Не дошло. Но тебе всё-таки пришлось выйти не под мечи – под взгляды, и громко сказать: – Я больше не могу следовать за тобой. Может, единственный в твоей жизни по-настоящему отважный поступок. Отцовское проклятие – страшная сила. Он проклял тебя; но в этом ты никогда его не винил. Намо и не показывает. Ты отрёкся от его дел, а он отрёкся от тебя, отрёкся и проклял. И ты сидел потом в своих покоях и не спеша, обстоятельно спарывал серебряные звёзды со всех своих одежд. Непременно сам.