"Спасибо"

Когда все вдруг собрались и побежали из деревни, Феликс был ещё совсем маленький — не старше трёх лет, но он уже умел самостоятельно бежать без поддержки мамулиты. Как итог единственное, что ему тогда запомнилось, эта невероятная боль и усталость в ногах. Он даже не был как-то специфически напуган — хотя, кто знает, возможно? Просто он эти воспоминания подавляет в себе? Чёрт его знает, женщины в таких вещах разбираются куда лучше, но главное, что помнил Феликс, это то, что он в какой-то момент упал — кажется, на кровать, и физически не мог подняться. Мамочка говорила, что это произошло тогда, когда, благодаря поддержке Девы Марии великой мадре Мадригаль, нашли Энканто. Видимо, тогда маленький Феликс осознал, что можно упасть и никуда не бежать, поэтому он именно это и сделал. Не вставал он, по словам матушки, дня три — преувеличивает наверняка; Феликс сам отец, и знает, что детям надо и побегать, и в туалет, и покушать; но, с другой стороны, его детям никогда не приходилось спасаться от преследования — и слава Господу нашему Христу! В любом случае, первые его воспоминания были связаны уже с Энканто. Он сейчас и не вспомнил бы, как выглядела первая деревня; зато как они строили дома уже окончательно обустроившись на новом месте не забудет никогда: Феликс считал себя взрослым и ответственным мальчиком, поэтому помогал старшим чем мог — таскал кирпичи, коляску с песком, от души извазюкивались краской, так что не отмоешь… хорошо, вот это никому и ничем не помогало — но было же весело! Правда, щипет потом весь день… Первой, конечно, появилась Касита — и какой это был дом! Большой, с верандами и оранжереей, с цветными стёклами на окнах — и счастье, что он строился сам собой, так, что на него не тратилось таких нужных ресурсов. Волшебной семье волшебный дом, но Феликс, тогда ещё шпана голопузая, твёрдо решил для себя, что будет жить только в таком доме и ни в каком другом. Так, собственно, и вышло. Но сначала были дети мадре Мадригаль. С Джульеттой Феликс дружил с самого детства и, по чести сказать, думал, что женится на ней. В детстве всегда лучшей женой кажется самая дружелюбная девочка: она может быть даже тем ещё сорванцом, но главное — что она твоя подруга, и у неё самые сумасшедшие идеи из всех. А Пеппа — да что Пеппа: она цаца, она плакса и маменькина дочка. Как только у неё появился дар менять погоду, так у неё появилось в руках мощное оружие — которое всё равно не помогало её больному сердцу надрываться при виде любой несправедливости в свой адрес, даже если это всего лишь случайный удар мячиком или неудачный бросок бумажной птичкой в её сторону. Если Пеппа в детстве раздражала и бросала вызов своей манерностью и плаксивостью, то от Бруно у Феликса не было никаких впечатлений. Феликс был здоровым и озорным ребёнком, а такие не обращают внимания на косматых тихонь. Никто Бруно, впрочем, не дразнил — то ли из уважения к госпоже Альме, то ли из дружелюбия: в Энканто никого и никогда не травили. Это была главная гордость их маленькой деревни, и Феликс мог поклясться в этом со всей широты своей необъятной душе. Если немного поддаться греху возлияния, то Феликс даже сможет вспомнить, как несколько раз защищал Бруно от Педро и Лино: они не плохие ребята, просто очень едкие и языкастые, а эта добродетель вмиг становится пороком, если применяешь не на нужное дело. А кому нужно дразнить беззлобного, пугливого Бруно? Нехорошо это как-то, не по-божески. Но играть с ним не играл. Ему это даже не приходило в голову. Хотя бабулита Исабель призывала его к добру и вниманию к тихому пугливому мальчику. Она говорила ему: — Феликс, ты очень, очень славный малыш. Как твой отец радуется на небесах, глядя на такого сына! Но что проку в силе и веселье, когда другие беспомощны и несчастны? А я тебе вот что скажу, малыш Феликс: сильные и весёлые могут помочь тем, кто слаб и грустен. Помоги ему, Феликс, послушайся старой бабушки. Будь добрым, Феликсом, и благодетельным, и тогда Дева Мария никогда не отвернётся от тебя. Феликс всегда очень внимательно относился к словам бабушки, пока он её слушал; но стоило ей только его отпустить, как ветер свободы влёк его во двор, и Феликс забывал и её наставления, и Священное Писание, и даже то, что обед будет сегодня пораньше, так что надо бы не забыть помыть руки. Так что на беднягу Бруно не оставалось ни времени, ни энтузиазма; но он, кажется, был и не против. Судя по его виду, Бруно нравилось проводить время в одиночестве, вдали от шумных топочущих мальчишек, крикливых юморных девчонок и даже от собственных сестёр. Хотя от Пеппиты Феликс бы тоже держался бы на расстоянии от Энканто до Арктики! Как же она бесила! И не его одного: красотке Джульетте сестра тоже постоянно досаждала криками и жалобами маме. — Послушай, — как-то раз взбрела ей в голову идея. — А что если мы выльем на голову таз с водой? Как будто бы пошёл дождик. Как думаешь, Фелицис? — Нет, — твёрдо сказал тогда Феликс: хотя Пеппа раздражала и его, а этим утром она крайне некрасиво повела себя с сестрой, пожаловавшись мадре Альме на громкие крики и игру с мальчишками, он был против обидных розыгрышей. А вот Армандо и Ингрид эта идея пришлась по душе. Они проводили свои коварные планы втайне от Феликса, который бы стал настаивать на игнорировании Пеппы, но никак не на розыгрыш; но, видимо, он пришёлся по душе Деве Марии Магдалине, поскольку именно он заметил опасно накреняющийся таз с водой над рисующей на земле Пеппой. — Осторожно! — крикнул тогда Феликс. Прыгнул как кот, как тигр, как ягуар, на все четыре лапы. Пеппу-то он оттолкнул, да вот только вода вылилась и на него, и на Пеппу (правда, совсем чуть-чуть), и на её рисунок на земле, полностью смыв его обратно в песок. Наверху зашумели, затопали чьи-то ноги (как будто бы не были никаких детей, а это всё проводили какие-то черти и духи в обличии шумных детей); губа Пеппиты дрогнула, она шмыгнула длинным, заострённым носом, а затем выпалила во всю силу своих маленьких лёгких, посылая в разные стороны от своих золотых волос маленькие молнии: — Ма-а-а-а-ама-а-а-а-а-а!!! Джульетту, Армандо и Ингрид тогда, конечно, наказали. Святой отец провёл с ними доверительную и даже поддерживающую беседу, объясняя молодым бесенятам, что смеяться над другими грех, даже если это невинная шутка, вроде выливания воды на обидчивую девочку. Святой отец умел находить такие слова, после которых всем всё было понятно, и больше эта компашка над Пеппой не шутила. Бабулита прижала мокрого Феликса к себе и сказала, что он самый хороший и добрый мальчик на свете, так что Феликсу досталось больше медовых коврижек за обедом; от радости Феликс чертыхнулся и тут же был лишён одной из них. Ну а мадре Альма… она привела в дом к себе Феликса заплаканную, поникшую Пеппиту и строго ей приказала поблагодарить Феликса за помощь. Пеппита снова шмыгнула носом (она что, сопливая, что ли? Фу-у-у!), бросила быстрый взгляд на Феликса и пробурчала: — Спасибо. Феликс, конечно, не мог не заметить принуждения Пеппы: да уж, с мадре Мадригаль шутки плохи, поди с ней поспорь! Но почему-то ему вдруг стало жалко эту длинноногую, самую высокую из близнецов девчонку — и, чтобы поддержать её, подошёл к ней и крепко обнял. Это было хорошим решением. Бабулита вернула ему потерянную медовую коврижку, госпожа Альма стала относиться к мальчику намного благосклоннее, а в их отношениях с Пеппитой забрезжил проблеск дружбы, который укреплялся чем дальше, тем всё сильнее. С Джульеттой они потеряли общий язык в подростковом периоде. Нет, ничего такого, просто у неё появились свои, чисто женские интересы, связанные с гаданиями, мальчиками и танцами, а Феликс… впрочем, на танцы он ходил. Но, помимо этого, он впервые впрягся в помощь своим родителям и проводил время на плантации от зари до заката, так что сил у него хватало только на потягивание вина в тёплые вечера Энканто и длительные разговоры. Джульетта умела их замечательно слушать — но вот беда, она почти никогда не оставалась для них. У неё были свои интересы, веселье, друзья-подружки… Поначалу Феликса это сильно обижало, но потом он пришёл к выводу, что ну и пусть с ним: ей хорошо? Ну вот и замечательно. А он сможет найти каких-нибудь других собеседников. И неожиданно, но им оказалась Пеппита. То, что она была лучшей ученицей в школе Энканто, знали все многочисленные дети первых поселенцев; но вот чего Феликс не знал, так это того, что она умная на самом деле. В детстве ему казалось, что она просто выслуживается за оценку — кому нравятся такие девочки? Но она в самом деле запоминала всё, чему они учились, и даже немного более того. Она, конечно, не умела молчать, как Джульетта, но то, как она разговаривала, делало Феликса лучшим и самым благодарным молчуном из мальчиков Энканто. Она не любила философствовать, но вот поспорить о химических процессах, политике, экономике и дальнейшей судьбе поселения Энканто она могла — и была возмутительно увлекательна. — Конечно, мы должны прятаться от предателя Оспины, — говорила она, от возбуждения забыв обмахиваться кружевным веером, подарком от бабушки Мерседес. — Но мы не можем и не должны замыкаться от всего мира! Нужно высылать разведчиков во внешний мир, чтобы те приносили нам новости об изменениях! Подумай сам, Фелиси, разве хорошо это — не знать, что происходит вокруг? — Думаю, да, — честно признался Феликс: его жизнь и строилась на маленьких радостях, отвлекающих от окружающего мира и заставляющих забыться в радости. — Но ведь это же неправильно! — Голос Пеппы поднимался, но не кричал и не угрожал: он просто говорил возвышенно, вдохновенно, как это делают студенты на кафедре. — Это побег, Фелиси! Нельзя вечно бегать от того, что тебя пугает! Феликс начинал с ней спорить, и тогда Пеппа применяла козырь, которого смущалась сама, после чего беседа замолкала, а затем переходила в другое русло: она вспоминала Бруно. Да, Бруно. Бруно, сделавший побег от реальности своим образом жизни. Не нашедший друзей себе в детстве, Бруно совсем откололся от ровесников в подростковом возрасте; его столкновения с реальностью кажется были для него болезненны — он никогда не видел в своих видениях ничего хорошего и исповедовал глубокий пессимизм, сопряжённый со страхом: он ведь тоже боялся, что однажды магия Энканто падёт, и их маленькая деревня столкнётся с ужасом диктатуры президента. Никому не удавалось узнать, видел ли он это; он отбрехивался, как делал всякий раз, когда к нему приходили за прорицанием — и Феликс даже понимал, почему. Того, кто услышит предсказание Бруно, вскоре ждёт несчастье, маленькое или серьёзное, в зависимости от дела, с которым он приходил к странному, заросшему, плохо пахнущему мальчику. Феликс бы и рад был ему помочь, да чем? Похоже, он привык так жить. Привык прятаться, уходить от общения с семьёй и другими людьми в таинственные грёзы. Что он там видел? Чудовищные картины Апокалипсиса? Смерть, едущего на белом муле посреди горящей и окровавленной Гранадской Федерации? Тысячелетия боли и ужаса? Бруно был безрадостным парнем — и если бы это приходило в видениях Феликса, то он бы тоже никогда не смог улыбнуться. Хорошо, что ему во снах приходили ритмы кумбии, ранние сумерки, звуки гитары и фантастические звери, не живущие ни в этом мире, ни в каком другом — только во снах Феликса. Перед тем, как отдать своё сердце Пеппите, он перецеловал нескольких девчонок. Не то чтобы он был знойным парнем, разбивающим сердца — просто как-то не получалось найти ту единственную. Виолета липла к нему как пчела на мёд и страдала, если он проводил без неё хотя бы половину дня — а ведь он работал на полях; Фиорелла била его до тех пор, пока её не ударила молния от защитницы Пеппиты, а Роксана… Что ж, она была славная девушка. Но что-то в ней ничего не цепляло Феликса, хотя он решительно не мог найти в ней никакого изъяна. Только после того, как Пеппита, встреченная им на обработке кофе вся в слезах и с переливающимися снежинками в волосах, заявила, что если он ещё раз подойдёт к Роксане, то она утопит весь Энканто в слезах и дожде, Феликс наконец понял, чего ему по-настоящему не доставало. Хотя всё равно он попросил Пеппиту больше не шантажировать его; и она до последнего прикладывала все возможные усилия, чтобы не угрожать своему возлюбленному Фелиси. В Пеппе было собрано всё, что он видел в других девчонках: доброта и озорство Джульетты, нежность и ласковость Виолеты, темперамент Фиореллы и красота Роксаны — и пусть кто посмеет сказать, что Пеппита некрасива! Красота, полагал Феликс, дело вообще наживное: женщины умеют её создавать из корней, цветов и красок, не то что мужчины. А даже если женщина не использует ничего для придания себе красоты, то она возникает сама собой — от искрящихся глаз, громкого смеха и чарующего голоса. Есть это — значит, есть и красота. Наверняка любой другой бы парень поспорил с Феликсом, но — к чёрту любого другого парня! Что они вообще понимают? Наверное, сложно любить, когда вас всего-то человек четыреста во всей деревне; этого очень мало. Но Феликсу повезло, и он убедился, что нашёл свою судьбу, когда именно Пеппа предложила ему объединить их судьбы в одну. Мать и тётя (бабушка к тому времени уже умерла: жаль, она бы наверняка была бы рада посмотреть свадьбу) намекали Феликсу, что надо бы сделать предложение первым — но Феликс тот ещё тугодум, и хорошо, что всё обернулось так, а не иначе. Его не расстроило даже то, что в самый ответственный момент подготовки к свадьбе (отпаивания мамы и уверения её в том, что всё пройдёт хорошо) Бруно затащил Феликса под крону араукарии и взволнованным предупредительным шёпотом предупредил его о том, что в день свадьбы случится беда. — Что? — потерял на секунду дар речи Феликс. — Какая беда? Что ты видел, малыш Бруно? Давай, расскажи, мне нужно знать! — Нет, — после минуты трясущихся губ сорвался Бруно. — Нет, я… я не могу. И убежал путаными крысиными тропами; Феликс даже побежал за ним — но там, где без труда мог проскочить субтильный юноша, крепкий (да и, признаться честно, толстоватый) Феликс застревал уже на уровне плеч. В день свадьбы плакали двое. Пеппита плакала, что всё испорчено. Что всё пошло не по правилам. Сначала мамулита устроила истерику и затюкала дочь до потери пульса, затем этот ураган! Ураган, Господи Боже! Он налетел так неожиданно, что они не успели ничего убрать! Пропал торт, пропало прекрасное старинное платье, которое носила ещё прабабушка Пеппы! И всё из-за этого чёртового Бруно! Если бы только ему хватило мозгов не открывать рот, всё бы могло обойтись! Это он навлекает беду на деревню своим длинным, чёрным, извивающимся языком! Феликс тоже плакал, но от счастья. Он ожидал худшего. Утром дедушка Пул упал с лестницы — но ничего себе не сломал, а лишь отбил копчик. В доме невесты загорелся букет, но тут же потушили и нарвали новый. Ураган? Да бог с ним, с ураганом — вот какая Пеппа красивая, с развевающейся под дождём фатой! Всё время что-то происходило, но было таким незначительным и нетравматичным, что и обращать-то на это внимания не стоило! В итоге день, который Пеппита запомнила как самый худший в своей жизни, в памяти Феликса отпечатался как самый лучший — но с поправкой на то, чтобы в следующий раз не давать Бруно им что-нибудь предсказывать. Для морального здоровья дорогой Пеппиты. — Феликс, — заговорила с ним Альма Мадригаль. Мадре Альму слушали все, и даже Феликс. С годами мадре Альма приобрела такую внушительность и такой авторитет, что даже самые шебутные, не ставящие ни во что своих предков шпанята вытягивались по струнке, когда та проходила по деревне. Она была доброжелательна, но очень сердита; эта сердитость не выплёскивалась наружу, как ярость честной и открытой Пеппиты — нет, она змеилась в каждом добром слове, в каждом взгляде, встревала подтекстом в невинных просьбах. Но это с ним, с Феликсом: с детьми мадре Альма не церемонилась и позволяла в своих словах резкость и даже грубость. Иногда Феликсу хотелось за них вступиться, но — его воспитывали в рамках строгой иерархии и безусловного подчинения старшим. Особенно если это мадре Альма, мудрая, строгая и решительная. Она стольких людей привела фактически в Рай: неужели нельзя потерпеть её не такие уж и значительные недостатки? Да, можно было. Только они не переставали при этом быть недостатками. — Феликс, — повторила мадре Альма. — Бруно надо найти хорошую девушку. Ты мужчина, ты должен лучше его понимать. Я, признаюсь, не самая лучшая мать, и я совсем не знаю, чего он в итоге хочет, но так дальше продолжаться не может. Джульетта вынашивает своего первенца, а Пеппа в этих вопросах бесполезна: остаётся надежда лишь на мужчин. Хотел бы Феликс посмотреть на своё лицо в этот момент! Наверное, хуже рожи и не увидишь: он не ожидал такого предложения от свекрови и понятия не имел, что он будет с ним делать. Отказаться? Да бога ради, таким, как мадре Альма не отказывают. Но ведь не втолкуешь же ей, что из всей семьи Мадригаль он, Феликс Лавалье, знает Бруно хуже всех! Да у них разговоров суммарно и на час не наберётся! Да и какая девушка за него пойдёт? Нет, Феликс хорошо относится к Бруно, он славный парень, но не стоит ожидать популярности от человека, проводящего всё свободное время в песчаной башне в окружении своих грёз! — Хорошо, — соврал Феликс. — Я попробую ему найти какую-нибудь девицу. Альма Мадригаль оставалась Феликсу благодарной даже тогда, когда стало окончательно ясно, что Феликс не может найти общего языка с Бруно и что ни одна девчонка деревни рассматривает для себя какую угодно судьбу, кроме той, чтобы стать женой Бруно Мадригаля. Он, впрочем, и не был против: когда Феликс сел с ним поговорить по-мужски, Бруно не удрал только потому, что Феликс стратегически выбрал помещение, где нет ни крупных ваз, ни стульев, ни иных предметов, за которые можно было бы спрятаться. — Бруно, — заговорил с ним Феликс, в мыслях сочувствуя и сострадая несчастному парню, которому некуда деваться от заботы такой властной мамочки. — Поверь, мне тоже это ужасно не нравится. Но всему должен быть предел, в конце-то концов! Нельзя же всю жизнь прожить одиноким бобылем! — Можно, — тихо ответил Бруно, и эту карту Феликсу было нечем крыть. А девицы? Они все хорошо относились к Феликсу, но стоило завести речь о Бруно, тут же морщили хорошенькие носики и отказывали в дальнейшем разговоре. — Бруно? Это пугало огородное? — Он предсказал смерть моих рыбок! Не-е-ет! О, бедные мои детки, за что они погибли?! — От одного его взгляда мне становится жутко! — Он пахнет! — Он некрасив! — Почему бы мне не развлечься с тобой, а, Фелиси? В итоге благородное начинание мадре Альмы провалилось с треском. Возможно, она и была разочарована Феликсом, поскольку она больше не подходила к нему с подобными просьбами. Но и заметно обижена не была. А потом у Феликса родилась малютка Долорес, и стало как-то не до бабулиты. — Ну, ну, бедненькая, маленькая, чу-чух, чу-чух… Феликс мог утешить Камило и одной шуткой высушить слёзки Долорес, но он не имел ни малейшего представления о том, что же делать с маленькой Мирабель. Это ужасная, ужасная новость, ужасная тем паче, что бабушка показательно отвернулась от испуганной маленькой девочки. Феликс любил и уважал мадре Альму, но то, что она сделала теперь, было ему непонятно и обидно. Она же просто маленькая девочка! Она не виновата в том, что с нею произошло! И, конечно, она плакала, и Джульетта прижимала её к тонкой груди, и Агустин пытался отвлечь малышку от общего праздника; но этих слёз им не высушить, эту горькую обиду не залечить. Куда там Феликсу — он ведь даже не родитель маленькой Мирабель; будет ли она его слушать? Вот она, бедненькая. Сидит на кухонном стуле, вдали ото всех, в подсобке, где хранятся фрукты и вино. Ей же всего лишь пять лет: сердце кровью обливается, когда плачут такие крошки. — Эй. Эй, маленькая Мирабель! Ну что ты, девочка, что ты… А самое паршивое, что Феликсу, по сути, сказать ей было нечего. Он не принадлежал семье Мадригаль по крови, и понятия не имел, каково это — быть лишённым какой-либо волшебной силы. Да он всю жизнь так живёт! Но для Мирабель — это совсем другое, она должна была её получить, должна была обладать ею наравне со всеми другими. Наверное, в ближайшие дни стоило бы отвести девочку в церковь, где святой отец — не тот, который был, новый — сказал бы ей, что нужно уметь смиряться, нужно уметь принимать решения Божьи такими, какие они есть. Но сейчас… сейчас, конечно, одна мысль об этом была невыносима, для такой маленькой девочки. Что же он мог ей дать такого, чего ей не дали родители? Феликс скорчил страшную рожу. Потом ещё одну, и ещё. Мирабель слегка улыбнулась, и это хорошее — на большее и нельзя рассчитывать. По крайней мере у неё ещё остались силы на то, чтобы видеть мир прекрасным местом, в котором, помимо боли, есть ещё место для смеха и радости. Феликс схватил девочку и защекотал её; Мирабель не смеялась, лишь кряхтела, слабо-слабо, но не сердито — просто, конечно, у неё не было сил на нормальный, полноценный смех. Ну и ничего страшного, пусть смеётся так, как ей будет проще и легче. Феликс поставил её на стул, и Мирабель благодарно прижалась к дяде: да, он не мог понять её горя и не умел подбирать правильные слова в минуты боли и грусти, но, по крайней мере, он мог дать ей на секунду забыться — и не продолжать веселить её намеренно. Умение остановиться вовремя — самое важное, когда ты пытаешься кого-то развеселить. — Я возьму для тебя луло, — пообещал Феликс, гладя племянницу по курчавым волосам. — И медовую лепёшку. Будешь что-нибудь ещё? Мирабель молча покачала головой. Даже после этой сцены она всё ещё робела в общении с дядей, и Феликса это немного ранило. Но сейчас был не лучший момент, чтобы учить девочку общению с дядей: ей и так сегодня страшно досталось. Когда Феликс собирал по праздничному столу (который уже и не был никаким праздничным, и настроение у всех, после произошедшего, подавленное, но — не выкидывать же всё наготовленное) вкусности для Мирабель, к нему подошла Изабелла, молча сунула тарелку с жареными платанами и ушла. Вероятно, это был её способ поддержать сестру. Рано или поздно это должно было случиться. Мужчины, охранявшие границы Энканто, смогли почти полностью отбиться от случайного отряда повстанцев, но одному или даже двум удалось скрыться. Если сбежал хотя бы один, значит, велики все шансы, что в ближайшее время Энканто найдут войска. Если верить слухам разведчиков, сейчас Гранадская Федерация зовётся Соединёнными Штатами Колумбии, и при власти находятся либералы — наиболее радикальные из них… но бедным жителям Энканто эта новость не дарит ничего хорошего. У них нет друзей — ни среди либералов, ни среди консерваторов. Правители, повстанцы, Нуньес, Ульоа — какая разница? Итог всегда один и тот же: они приходят, грабят деревни, а потом уходят, оставив после себя изнасилованных женщин и убитых мужчин. И не важно, сколько времени прошло: люди не меняются. Никто не верил, что всё уже стало хорошо: когда всё хорошо, отряды мужчин не шастают во все оружии по горам. Энканто объявил мобилизацию. Феликс хотя и не был молод, но так же, как и все ответственные мужчины деревни, вступил в караул — сменять молодых парней, смотреть за тем, чтобы никто, НИКТО не смог бы приблизиться к их деревне. Его уже не ставили на важные, ответственные должности, но Феликс никогда не имел амбициозных целей, особенно в армии: ему достаточно было знать, что он помогает, что его работа полезна и нужна деревне. С ним вместе вступили Камило, Луиза и Агустин: у последнего был военный опыт — по молодости он был одним из караульных Энканто и хорошо знал местность вокруг деревни. Хотя, конечно, возраст подкосил и его: на его глаза теперь полагаться было нельзя. Пеппа отчаянно верещала и не хотела пускать сына, ни за что, ни за что; но кто в шестнадцать лет слушает мать? И Феликс бы не стал, а особенно когда его таланты так отчаянно были бы нужны родным и близким. В тот день Камило упал со стремянки и сильно повредил спину. Он пытался вырваться и пойти в дозорный отряд вопреки своей травме, но мальчик был в таком состоянии, что пускать его было никак нельзя. Нужно было звать Джульетту, отвлечь от бесконечного приготовления лечебных пирожков на случай столкновения, но тут произошло неожиданное: из песчаной одинокой башни появился позеленевший, нездорово выглядящий Бруно и предложил оставить мальчика на защиту дома. А кто пойдёт? Ну, почему бы не он, например. Никакой решительности в словах сына Мадригаль не звучало. Его не призывали и в первый раз: к Бруно вообще старались по возможности не обращаться. В этой ситуации, казалось, он никак не мог быть полезен. Тем не менее он всё-таки вышел и предложил заменить семнадцатилетнего мальчика самим собой. На тот момент Феликс уже всё понял. Догадаться было нетрудно. — У нас сегодня будет бой? — озвучил он то, о чём подумал — и что, конечно, было очевидно из странного поведения деверя. Бруно взглянул на него своими жутковатыми бесцветными глазами, которые ранее отпугивали всех девчонок деревни, а теперь приходили во снах к особо впечатлительным детям. И пусть он не был плохой, пусть он не был злой и жестокий — однажды поселенный в душе страх всегда изживается с большим трудом. — Я сделал что должен был. — Тут, почувствовав себя неловко, Бруно извинительно добавил: — Нет, Энканто будет стоять. Но… Этого «но» можно было и не добавлять: Феликс всё понял и так. В этом не было никакой тайны. Он мог только от всей души обнять деверя, поцеловать в обе щеки и, сдерживая слёзы, сказать ему: «Спасибо». Спасибо за то, что… Нет, просто «спасибо». Без продолжений. Так, как может быть благодарен только отец.