где акане?

      — где акане? — мужчина бросает незаинтересованный, быстрый взгляд в чужую сторону, поправляет оправу и возвращается к каким-то своим документам.       — не придёт, — говорит, как отрезает, сейшу. — умерла, — искоса он смотрит на свободный стул по соседству. в голосе инуи можно проследить нотку какой-то открытой, нездоровой радости, но, не обладающий особой проницательностью, собеседник не обратил на то внимания. он лишь что-то размашисто перечёркивает, тяжело вздыхает и глядит на парня ещё более уставшим, колким взглядом.

***

      сейшу завидовал ей. он безумно завидовал акане, которая имела всё: внимание родителей, успех, деньги и любовь. его любовь, любовь инуи, которую он не планировал делить с сестрой. пусть коконой никогда и не принадлежал сейшу. инуи хотел быть ею, инуи ею становится. это постепенная метаморфоза: сначала он забирает её вещи, затем получает её наследство, после уже спит с её "почти мужем". никакой любовью это не назовёшь - язык не повернётся. коко просто запил от горя, а потом к нему в квартиру завалился инупи и понеслась. привычкой для обоих стали пустые прикосновения и скучные слова. самодельная бомба замедленного действия без таймера, противно пикающая и страшная одиним своим видом. хаджиме догадывался, что инуи только рад смерти своей сестры. нет, он это знал, но говорить об акане не хотелось от слова совсем.       а вот родители инуи, на нервной почве, каждый раз буквально винили его в смерти дочери, чуть-ли не намекая на то, что он сам её убил. слишком уж счастливое, неестественное лицо у парня было на похронах акане. у матери при одном воспоминании этой кошмарной картины поднимается давление. а сейшу плевать. он рассказывает об этом коконою и тот сухо смеётся, а сейшу решает, что видиться с родителями ему теперь совсем не стоит.

***

      инуи сгорал, не чувствуя ничего. он оказался заперт в ловушке, которую выстроил вокруг себя сам. коко же научился умело получать удовольствие от происходящего. удовольствие болезненное и хрипящее, со вкусом крови и спирта.       когда вы сходите с ума вместе, то сначала очень страшно: сгибаешься пополам, сидя на диване, а губы заходятся в судроге. черноволосый испытывал что-то подобное:       — съебись! — вопил он на инупи, борясь с желанием выплюнуть свой ужин на пол. такое бывает, когда перепьёшь, когда совсем невыносимо становится находиться в собственном теле, жить своей никчёмной жизнью.       и сейшу не злился. покорно уходил восвояси, поджав сухие губы. он бездумно бродил по городу, изредка пинал поподавшийся под ноги мусор и старался совсем не думать. отодвигать мысли о вчерашнем, настоящем и завтрашнем стало для парня привычкой. в глубине души он знает, что эти отношения, как и его никчёмная жизнь, как и никчёмная жизнь коконоя, обречены.

***

      инуи стоит на балконе их с коконоем одинокого жилья и докуривает свою последнюю. наконец-то он даёт волю мыслям и чувствам, но даже слёзы не идут из мутных глаз. спустя год такого существования не остаётся ничего: ни души, ни любви. даже ночные огни не влекут его взгляд. то, что осталось, не является даже частичкой акане. всё в инупи стлело, как в хаджиме когда-то, как тлеет эта сигарета в руках. инупи издаёт неестественный смешок на это сравнение и отпускает бычок в свободное падение с 7-ого этажа. высунувшись так, что ноги больше не ощущают твёрдой поверхности под собой, сейшу наблюдает, как летит вниз маленький огонёк, как испускает салюты искр и затухает навсегда. наверное, он хотел также: кануть в лету, будучи уже никому не нужным.       улыбка появляется на лице инупи и мажется в падении. во дворе надоедливо сигналит чья-та машина.       гостинную затопило кровью. коконой тем временем лежит в ванной и тупо надеется, что сейшу придёт.