Сказание о заслуженном учителе и глубочайшем падении морали

      В свое первое большое путешествие Лань Цижэнь отправился только в девятнадцатом веке. Не считать же за путешествие паломничество в Тяньчжу ещё в те времена, когда четыре великих ордена были живы, а тамошние наглые девки-апсары так и норовили залезть порядочному мужчине в штаны!       Вспоминать ту историю Лань Цижэнь не любил, и несколько веков просидел дома. Это его мальчики и семейное проклятье, которое даже справедливейшие судьи Диюя выгнали из своих дворцов пинками, вечно не сидели на месте. Лань Цижэню было хорошо и дома, как бы сынок Цансэ ни дразнил его раком-отшельником.       — А мне, — отрезал Лань Цижэнь, — нравится моя нора!       — Раки-отшельники живут в раковинах!       — Тем более! Иди и займись делом, бездельник! И только попробуй спалить дом!       Сынок Цансэ закатывал глаза и шел в подвал творить очередное непотребство, именуемое «высокой наукой». Победив в споре, Лань Цижэнь отправился в библиотеку расставлять книги и смахивать пыль.       Невольно его взгляд задержался на собственном портрете, где Лань Цижэнь в клановом облачении Гусу Лань стоял во весь рост, обернувшись к зрителю в три четверти, и смотрел со смесью гордости, спокойного достоинства и мудрости. Особенно удалась художнику борода. Портрету было уже двести с лишним лет, и Лань Цижэнь очень его любил. Вэй Усянь написал его, вернувшись из Испании, и стоило признать, что этот негодник, конечно, очень талантлив, вот только…       Вот только пороть Вэй Усяня было некому.       Цансэ, поганка, умерла молодой, забыв свой материнский долг, а дальше ребенка воспитывали улица и тумаки от Юй Цзыюань. Этой драной козе, не сумевшей установить у себя дома жёстких и определенных правил, Лань Цижэнь бы даже клопа-водомерку не доверил. Что это вообще за безобразие, когда ребенок может быть наказан за каждый чих, неужели нельзя было написать: вот это изредка можно, вот это нельзя, это ещё более нельзя, а это категорически запрещено!       Вслух Лань Цижэнь этого, понятное дело, не говорил, ещё чего не хватало — подрывать уважение к покойной мачехе, — но по меньшей мере раз в месяц во время глубокой медитации он высказывал Юй Цзыюань наболевшее. С ее драгоценным сыночком так и вовсе нельзя было иметь никаких дел, по переменчивости нрава покойный Цзян Ваньинь обогнал дражайшую родительницу на десять тысяч ли. То ли дело его, Лань Цижэня, мальчики: всегда ровны, всегда воспитаны, всегда выдержаны. Даже если имеют дело с полными баранами, или, прости Безначальное Дао, с шаманами Темучжина, прокляни эту подлую псину и всех ее потомков вечное Небо!       Ладно, ладно, ещё тысяча лет строгого воспитания, и из Вэй Усяня даже получится приличный человек и достойная невестка.       Это никак не отменяло того, что свой портрет Лань Цижэню страшно нравился, даром что Вэй Усянь написал его в насквозь европейской манере.       Поэтому когда на день рождения Сичэнь от себя и от лица укативших в Новый Свет (что там вообще можно смотреть, одни джунгли) Ванцзи и его помешательства вручил ему билет на пароход, Лань Цижэнь сначала расчувствовался, а потом принялся браниться:       — Да что я у этих варваров не видел! У нас все лучше!       — Дядя, это подарок от нас троих. Вы всю жизнь протрудились на благо Гусу Лань, а кроме того… Неужели вы не хотите рассказать читателям вашей газеты, что не надо бежать из страны в поисках лучшей доли?       Лань Цижэнь замер, пораженный этой мыслью. А ведь верно…       Девятнадцатый век был ужасен. Просто ужасен, и все тут. Величайшая держава мира, светоч знаний и мудрости, превратилась в жалкую полуколонию, управляемую выродками и дегенератами. Смотреть на национальный позор и унижение, на поругание святынь, на расхищение дворцов и сокровищ — да что же может быть хуже! Пару раз Лань Цижэнь подумывал о том, чтобы найти в своих вещах шкатулку с черной пилюлей и наконец уйти, но… Но кто, спрашивается, тогда будет работать и следить за порядком? Его слишком мягкотелые и добросердечные мальчики? Или, быть может, эта чума Вэй Усянь?       Да не смешите Стену Правил!       Нет, рано или поздно Поднебесная встанет с колен, но прежде надо хорошенько изучить тех, кто ее туда поставил. Это было достойное, благородное дело, да что там, почти подвиг разведчика. Да и кто мог справиться лучше, чем старый и опытный учитель, которого никто бы не принял всерьез?       — Я согласен, — важно сказал Лань Цижэнь и пошел собираться.       Тонкой улыбки Сичэня он предпочел не заметить, как и прекрасного настроения своего начальника в газете. Юноша, в общем, был неплохой, но слишком уж много читал социалистов.       — Счастливой вам дороги, учитель Лань.       — Я вернусь. Не надейтесь.       Путешествие было приятным, хотя пароход и напоминал нещадно дымящее огнедышащее чудовище.       В Тяньчжу, ах, простите, в Индии, из которой проклятые англичане выкачивали все соки, неподалеку от города-могильника он вновь встретился со старым приятелем, что также разводил цветочки и наставлял юных недоумков.       Стояла чудесная погода, с реки дул нежный ветерок.       — Мать Ганга необыкновенно милостива к тебе, брат Добродел.       Лань Цижэнь скривился.       — Ни слова больше. О, а кого это там на костер тащат? Неужели вора или скотину?       — Вдову, брат Добродел, вдову.       Лань Цижэнь подскочил, как ужаленный, и пошел разбираться.       — Вы что, до сих пор не извели эту дрянь?! А ещё просвещённая страна и светоч мира!       Впрочем, чего ещё ждать от государства, где коровы гуляли по улицам, а эти их шиваиты дрались с кришнаитами, точили зубы на буддистов и терпеть не могли этих, как их… мусульман! Дикие, дикие люди!       Ничего, сейчас они у него попляшут!       В жизни своей Лань Цижэнь не терпел беззакония. Неужели нельзя было предложить несчастной яд или верёвку, что за люди?!       Не думая, он стремительно пошел к погребальному костру — хоронили торговца, убитого при странных обстоятельствах, — прочитал его родне мораль, а когда эти невежественные дураки не поняли и кинули в него камень, несколько вышел из себя и швырнул драчунов прямо в кишащую крокодилами воду, а после — развязал девчонку.       — Есть тебе куда пойти?       — К господу Кришне, — девчонка не верила своему счастью и упала в ноги. — Спасибо, отец!       — Но-но, у меня нет дочерей!       Приехавший англичанин из колониальной администрации (говоря по-простому, оккупант) даже не стал его штрафовать, а когда уцелевшие в крокодильих зубах родственники покойного попробовали возмутиться нечестием и попранием обычаев, сказал:       — Вы говорите, сати — ваш закон и обычай. У нас тоже есть закон и обычай: в Англии убийца болтается в петле. Но вот что здесь делает китаец, ума не приложу?       — Совершает аскезы и путешествует, — холодно ответил Лань Цижэнь. — Этого человека плохо убили. Если не совершить над ним всех должных ритуалов, он встанет голодным призраком или лютым мертвецом.       Англичанин высоко запрокинул обезьянье-рыжую голову:       — Как Лазарь восстанет? Ну, это бабкины ска…       Мертвец вставший с костра, чуть не выгрыз молодому дураку кусок спины. Исключительно из человеколюбия Лань Цижэнь спас оному дураку жизнь и пошел выполнять чужую работу.       Работа обернулась участием в расследовании, где он вместе с девчонкой по имени Аванти и рыжим англичанином ловил банду душителей-тхагов, поклонявшихся здешнему безумному демону войны и тому ещё великому бедствию.       Спесивый прежде англичанин слушался его, как родного отца, и просил навестить его матушку в далёкой Шотландии. Лань Цижэнь пробовал достучаться до его совести.       — Ты сын другой страны и другой земли! Эти белые упыри поработали твою родину, а ты им служишь! Глупый мальчишка, ты скоро забудешь родную культуру и язык!       — Замечательно, сэр. Вы как моя мама и даже хуже!       — Пороть вас некому, молодой человек!       — Некому? Я окончил Итон. Ещё вопросы?!       Англия и лицемерные английские дамы-благотворительницы с лошадиными лицами (вот они, признаки вырождения) Лань Цижэню не понравились, зато он нашел прекрасную собеседницу в лице матери того бестолкового молодого шотландца. Леди Фиона в прошлой жизни точно была образцовой конфуцианской дамой, ибо блюла традиции и обычаи, носила клетчатую юбку, а дома говорила исключением на гаэльском языке. Слуг и младших детей она держала в идеальном подчинении.       — Ах, Фредди мне почти не пишет! Точнее, пишет, но на английском языке, зная, что я его не выношу!       — Миледи, я не могу вас утешить. У вашего сына хорошее сердце, но он забыл лица своих отцов и дедов. Рано или поздно жизнь его за это накажет.       — Как же вы правы! Он совсем не интересуется борьбой за независимость своей земли, а ведь для любого шотландца земля все равно что родная мать!       Лань Цижэнь ничем не мог утешить бедную женщину, старший сын которой сбежал в Индию, а средняя дочь вовсе забыла женский долг, сделалась суфражисткой и ходила — стыд и позор! — стриженая и брюках. Мать она не щадила совсем и постоянно получала тумаки от полиции.       — Ева, ты ужасна!       — Да, матушка, дело именно так и обстоит.       Англичане совершенно не умели воспитывать детей, а их дворянство и высший свет, по мнению Лань Цижэня, состоял из записных педерастов. Про искусство и безмерную идеализацию всей возможной рухляди вообще лучше промолчать, и чего только в этих сумрачных картинах с рыжими большеротыми девками нашел Вэй Усянь?       Из этой дурацкой и туманной страны Лань Цижэнь сбежал при первой же возможности, посетив и Францию, и нищую Испанию.        Знать здесь грезила былым величием, король был дегенератом и рогоносцем, но старая литература и живопись с огненными ликами Эль Греко произвели на Лань Цижэня впечатление самое благоприятное. Пропали пропадом рыжая стерва, погубившая великую державу и культуру! К слову о культуре: Веласкес, которого так расхваливал сынок Цансэ, был хорош, но совершенно не понимал разницы между высшими и низшими.       А уж когда Лань Цижэнь узрел портрет Хуана де Парехи — вольноотпущенного раба Веласкеса, — изображенного в той же позе, в той же колористической манере, что и он, Лань Цижэнь, на портрете, который хранился у него дома, то все слова кончились. Кроме одного.       — Мерзавец!       Подумать только, сравнить свекра и учителя с этим черномазым! Лань Цижэнь был готов рвать и метать и жалел о том, что нельзя взять и забрать из усыпальницы Цзян Ваньиня его Цзыдянь!       Всё, всё, даже борода будто перекликалась с этим… этим… с этой черной мартышкой! Ужас! Мерзейший ужас!       Ладно, Лани приличные люди, Лани всегда скандалили при закрытых дверях, не то что некоторые.       Вена, как и Берлин, ему понравилась, а в Брюсселе только и было хорошего, что вафли и архитектура. В столицу северных соседей, что расползлись вширь, Лань Цижэнь ехал в унылейшем расположении духа и мечтал как можно быстрее оказаться дома, но…       Но надо же было такому случиться, что его представили посланнику, а тот, получив письмо от того англичанина и увидев документы самого Лань Цижэня, преисполнился гордости и потащил смотреть слишком молодой и похожий на распутную девку Венецию город. Блистательной тётушке это болотце уступало по всем статьям, а посол, к ужасу Лань Цижэня, совершенно обрусел и отзывался на невыносимейшее «Иван Ильич». И любовницу себе завел. Трёх любовниц: одну — женщину хорошего воспитания и происхождения (насколько этого можно было ожидать от народа, который убивал своих императоров), другую — полячку из какой-то террористической организации — для остроты ощущений, а третью — стыд и позор! — цыганку, что хорошо танцевала и пела. Прижитых от них детей признал братец посла, записной обрезанный рукав.       — Ну зачем? — горестно вопрошал Лань Цижэнь.       — Как зачем? — непонимающе отвечал господин посол. — Для высокой политики.       — Что?!       — Ох, господин Лань, до чего вы наивны. Во-первых, я улучшаю здешние народы, ведь мой род древний и благородный. Да, мои сыновья не чистая хань, но все они чрезвычайно умны, одарены и любят друг друга. А знаете почему?       — Почему? — уныло спросил Лань Цижэнь, заранее зная, что услышит отменный вздор.       — Оттого, что они рождены от свободных и гордых матерей. Рабыня родит лишь раба, а шлюха — шлюху. Почему наша несчастная родина оказалось под пятой кровопийц? Потому что наши женщины томны, изнеженны, живут, не вставая с постели, и бинтуют ноги. Из слабости и безжизненности никогда не родится сила, а только слабость и безжизненность. Поглядите на моих дам: у всех них есть свой доход, свое положение в обществе, они думают, что этот человек лишь развлечение в их жизни, но на самом деле — это я владею ими. И когда мои сыновья, рождённые от законной жены, пойдут на северо-запад, их встретят не как врагов, а как старших братьев, которым и надлежит править жизнью младших. Мы избежим ненужных жертв, получим покорный и работящий народ, и это в сто раз лучше, чем бряцать оружием. История, учитель Лань, вершится не только на полях сражений, но и на ложе.       — Юноша, — ответил Лань Цижэнь с превосходством человека, знающего жизнь, — не несите чепухи. Наша страна в руинах. Нам бы сберечь завещанное предками.       — Учитель Лань, это временно. Надо только потерпеть.       Лань Цижэнь сказал бы этому мечтателю, где заканчивали свой жизненный путь подобные ему, но промолчал и, надев неудобнейший фрак, отправился на нелепый бал в честь здешнего нового года.       Танцы ему не нравилась, публика тоже, но вот молодая русская императрица… Увидев ее, Лань Цижэнь чуть не выронил лорнет.       — Не может быть!       Ни миниатюрность, ни откровенно европейские черты лица не могли обмануть Лань Цижэня: в сверкающей тысячами огней зале вместе с огромным и потрясающе некрасивым мужем-медведем открывала бал женщина из дома Уланара — вторая жена Цяньлуна.       То есть здесь её величали государыня Мария Федоровна, но Лань Цижэнь слишком давно жил на свете и видел и прежнюю выдержку, и прежнюю царственность с безмерным обаянием, и стальную выправку хребта. Женщина, достойная звания матери народа! Воистину, императрица Уланара была безупречна и совершенна, но у неё — о слабая женская природа! — был всего лишь один изъян: она посмела ждать от своего мужа любви.       А ещё она посмела вместе с маменькой одного юного глупца поднять руку на Ванцзи, который слишком много узнал о смерти ее предшественницы.       Как огорчился Лань Цижэнь, когда Сичэнь вынес этой оступившейся женщине смертный приговор и вернулся после его исполнения.       — Сичэнь, ты лишился ума! Она все же женщина и императрица! Она сделала много хорошего!       С каким отвращением Сичэнь швырнул в огонь собственную лобную ленту, на которой виднелись следы крови! Драгоценный шелк, сгорая, вонял невыносимо.       — Я знаю, дядя. Эта женщина чуть не убила брата. Мне этого довольно.       — Но монастырь или опала…       Точно в этот миг в окне полыхнула молния.       — Были бы милосерднее. Дядя, кто вам сказал, что я стану щадить тех, кто поднял руку на моих родных? Мне хватило того, что я уступил вам в тот раз.       — Сичэнь!       — Это не обсуждается. Я тот, кто я есть, и я таков, каков я есть. Примите это, или наши дороги разойдутся.       Лань Цижэнь подумал тогда, что воспитал чудовище, но быстро себя успокоил: Сичэнь был жесток, но справедлив.       И все же ему, старому дураку, было жаль ту женщину, что всю жизнь лишь была хорошей женой и покорно следовала долгу, а умерла после того, как отрезала себе волосы и прокляла в отчаянии мужа со свекровью, в забвении и опале.       Ванцзи встал через год, как ни в чем не бывало, хотя ему предрекали участь безногого калеки, и все кончилось благополучно.       Но сердце человеческое глупо, и Лань Цижэнь чувствовал вину перед той, кому даже храмового имени не пожаловали.       Теперь, глядя на изящную, кружащуюся в танце счастливую даму, Лань Цижэнь чувствовал, как вина утихает.       Ее величество по-прежнему блистала и с гордостью несла звание матери империи, правда, теперь уже безнадёжно чужой. Видно, ей и впрямь было плохо на месте почти надзирательницы в тюрьме, прибавьте к этому обязанность не ревновать и принимать других женщин как сестер…       Теперь, на должности единственной супруги она расцвела и преобразилась совершенно, и, кажется, добилась того, чего так жаждала в прошлой жизни: любви.       Ибо Лань Цижэнь по одному жесту все понял: ее муж-медведь, неловкий и некрасивый, нежно ее любил и прощал и чрезмерную страсть к танцам (танцевала она, как и прежде, божественно, даже эту современную ходячую непристойность), и типично женскую говорливость.       Кроме того, в отличие от Айсиньгьоро Хунли, небеса наградили его чувством юмора. К концу бала он принялся по одному отпускать музыкантов, точно желая дождаться, когда супруга остановится. В миг, когда не осталось свободных кавалеров, женщина, бывшая некогда императрицей Великой Цин, продолжила танцевать с палкой для штор и остановилась, лишь сделав последние па.       Она печально вздохнула, положила руку на плечо супругу и ушла.       — Порой, — сказал Лань Цижэню в карете посланник, — я думаю, что их императора и нашего подменили в детстве!       — Этого медведя? Вы в своем уме?       — Не тела, а души! Ах, как бы многого достигла великая Цин, правь ей хоть крепкий хозяйственник, а не…       «Вероломная сука Цыси», — мысленно закончил Лань Цижэнь, но ничего не сказал.       Домой он вернулся в большой печали: его путевые заметки не напечатали.       — Здесь слишком много общих рассуждений, — заявил ему редактор, — и совсем нет анализа промышленности и политического строя.       — А мне такое задание давали? — оскорбился Лань Цижэнь и в тот же день уволился.       Современная молодежь ничего не понимала в этой жизни и в политике.       Поднебесная продолжала страдать.       Из Нового Света Ванцзи и Вэй Усянь вернулись лишь через десять с лишним лет, когда в воздухе ощутимо запахло большой войной. Лань Цижэнь только собрался устроить выволочку, но махнул рукой: портрет он до сих пор любил и решил считать, что это Веласкес по бесстыдной европейской манере гнусно присвоил чужое, ну вот что за люди? Да и сынок Цансэ и этого их христианского сатаны (Лань Цижэнь знал Вэя Чанцзэ, тот был человек сдержанный и тихий), совсем как его злокозненный папаша из поэмы Мильтона, вывернул бы все слова старого учителя наизнанку.       Так что Лань Цижэнь смирил законный гнев и встретил эту парочку как должно и подобает.       Терпения его хватило ровно на три дня.       Вечером третьего дня Сичэнь неосторожно начал расспрашивать, что интересного водится на другом конце земли, и Вэй Усянь, этот гнусный кровопийца, это собачье отродье…       Это собачье отродье достало из чемодана собственноручно сделанную музыкальную шкатулку, вышло на широкий, хорошо освещенный круг перед домом и позвало Ванцзи.       — Гэгэ, потанцуем?       — С тобой? Всегда.       Заиграла резкая мелодия, и от вопиющего неприличия происходящего, от праведного негодования Лань Цижэнь чуть не умер.       Он и европейский вальс пережил с трудом, но это…       Эта гнусность, этот ходячий, разнузданный разврат, эта воплощённая непристойность и хлещущая через край чувственность, вовсе не положенная человеку, владеющему собой, заткнула за пояс всё! Вальс по сравнению с этим казался неловкими объятиями влюбленных, здесь же… танцоры будто совокуплялись, а земля от накала страстей только что не загоралась.       Лань Цижэнь так и не понял, как у него не начали кровоточить все цицяо на теле. Наверное, сказывался большой жизненный опыт.       Но два бесстыдника! Порождение сатаны ещё ладно, он всю жизнь был таким, но Ванцзи! Кто в этой семье, в конце концов, муж? Непонятно ведь, кто из них ведёт, они что, меняются?!       А Сичэнь? Да у него скоро дым из ушей пойдет!       Когда музыка смолкла, Лань Цижэнь схватился за трость и принялся гоняться за Вэй Усянем:       — Что я только что видел?       — Танец. Его танцуют в Аргентине и Бразилии.       — В клетку для свиней. Обоих!       — Мгм. Мы женаты. Давно, — убийственно вежливо возразил Ванцзи.       — Все равно! Такими непотребными вещами приличные люди занимаются в спальне, а не на глазах у всей улицы!       — Улица — за воротами.       — Гэгэ, подожди. Что учитель Лань так кричит? Разве мы кого-то убили? Или нарушили закон? Танго — всего лишь танец. А танец — это свобода. Что вас так напугало?       Опять, опять он за свое!       — Ты!!! Ты вечно цепляешь в своих путешествиях всякую дрянь! Ты, невоспитанное, бессовестное жи…       — А мне понравилось, — весело и вопреки всякому почтению перебил его Сичэнь, — это было очень красиво. Только Ванцзи, молодой господин Вэй, лучше воздержитесь в ближайшие лет тридцать. Пожилых людей подобная открытость чувств может шокировать.       — Как скажет брат.       — Вы же дадите мне несколько уроков?       Остывший было Лань Цижэнь вновь вспыхнул как порох.       — Сичэнь! От тебя я такого не…       — Дядя, я все ещё государственный служащий.       — Тем более, ты должен быть образцом!       — Должен. И каждый день я имею дело с сотнями баранов. Я не хочу становиться убийцей или дожить до искажения ци. Мне надо куда-то девать свою злость. Подобный танец — наилучший выход. Я всецело доверяю брату и молодому господину Вэю.       В привычной уже досаде Лань Цижэнь махнул рукой.       — Делайте, что хотите.       Ни одно, ни одно заигрывание ни с подателями фальшивых даров, ни с тем, что они принесли, не заканчивалось на памяти Лань Цижэня хоть чем-нибудь хорошим. А этот гуев танец точно был фальшивым даром.       Но пусть эти трое разбираются между собой сами.       Лань Цижэнь пошел читать газеты в поисках подходящих объявлений и с большим удивлением узнал, что император северных соседей умер, а на трон взошел его чрезвычайно религиозный сын, который женился чуть ли не у гроба отца. Жена его приходилась внучкой толстой английской жабе и происходила из семейства насквозь экзальтированного и помешанного. Писали, что двор и хорошее общество не приняли новую государыню.       «Да ещё бы, — подумал Лань Цижэнь и отшвырнул газету, — не совсем же дураки наши соседи, а то они не видят, кого им подсунули после такой звезды своего дела!»       Век девятнадцатый доживал свои последние мирные деньки, три дурня, сиречь два его племянника и засранец, которого судьи Диюя подкинули в Ланьлин считай что на порог чужого дома, развлекались, осваивая — Лань Цижэнь глянул в окно одним глазом и чуть не проклял собственную кровь — мерзейший танец на белом свете. Сынок Цансэ ещё при этом хохотал:       — Гэгэ, Цзэу-цзюнь, не так! Разберитесь уже, кто ведёт!       — Мгм. Иди сюда и не отлынивай.       — И быть самым тупым углом? Ну уж нет!       — Молодой господин Вэй, не прикидывайтесь ветошью! Мне нужна ваша помощь. Брату нужна ваша помощь.       — Я бы с радостью, но по одному! Танго втроём — это та ещё английская порнография!       Боги, боги, до чего он дожил! Ладно, пусть развлекаются, как хотят, лишь бы не притащили домой очередного Цзинь Гуанъяо, в конце концов, по сравнению с оргиями У Цзэтянь это ваше танго — да просто ерунда!       Мелодия музыкальной шкатулки ещё долго звенела у Лань Цижэня в ушах.       Следующие три с лишним десятка лет ему было не до танцев.       Подлая сука Цыси, а наравне с нею сословие европейского ворья допекло небеса до такой степени, что христианский, конфуцианский и даже мусульманский департамент договорились между собой и отозвали Мандат Неба у своих династий. Колониальная система трещала по швам, мир радостно скакал от самой грандиозной войны в своей истории до чумы, а Лань Цижэнь, стыд и позор, сидел в театре либреттистом.       Само собой, он бы уволился при первой же возможности, но… за эту работу платили хоть что-то.       Главный режиссер обчитался Ибсена и Шоу и вещал о необходимости реформировать театральный хлам согласно духу времени. Лань Цижэнь скрипел зубами от ненависти, но стоически переделывал старинные пьесы. Режиссёр пускал пыль в глаза столь удачно, что выиграл три гранта на культуру.       — Ну, нам хоть будет на что заказать костюмы, починить отопление и выдать вам жалование!       В канун европейского Нового Года режиссера, ведущих актеров и Лань Цижэня с кем-либо на его выбор пригласили на праздник к английскому консулу — надутому и напыщенному господину с заезженным набором острот. Пришлось надевать бабочку и звать с собой Сичэня, который две недели как уволился со своей таможни: он, в отличие от некоторых, умел образцово себя вести.       Лань Цижэнь думал так ровно до того мига, как оркестранты начали играть мерзкое, отвратительное, гадкое танго, которое разве что из остатков приличия застегнуло в общественном месте пуговицу на штанах.       К Сичэню подошла высокая, похожая на статуэтку точёно-рыжая дама в блестящем платье.       — Супруг говорил мне, что господин Лань божественно танцует. Мой муж немолод и вдобавок повредил колено во время охоты на лис. Ведь вы не откажете мне в удовольствии?       — Не откажу, — улыбнулся Сичэнь, — хотя консул мне, конечно же, польстил.       — Мы не в Аргентине. Никто не станет придираться.       Лань Цижэнь предпочел сделать вид, что забыл глаза в кармане, но… то ли Сичэнь облагородил этот разнузданный кошмар, то ли консульская жена — это вам все же леди, а не негодный обрезанный рукав. Все вышло очень сдержанно, почти прилично, но только слепой не заметил бы медленно тлеющих угольев страсти и того, что жена господина консула нарушила все мыслимые и немыслимые правила этикета.       Лань Цижэнь сказался больным и вернулся домой до срока.       В досаде он зашвырнул белые бальные перчатки куда подальше. Некстати он вспомнил, что танго сначала танцевали в кабаках и борделях жаждущие женского общества моряки, на кораблях которых царили понятно какие нравы, и вот, пожалуйста, не прошло и полувека, а эта чумная зараза проникла в самые высокие сферы!       Куда, куда катится мир?!       Сичэнь вернулся лишь под утро — до странного довольный жизнью.       — Можешь мне объяснить, — рявкнул Лань Цижэнь, потеряв всякое терпение, — отчего тебя, моего племянника и сына хорошей семьи, вечно тянет в отношения третьим?       Племянник снял галстук и запонки.       — Есть разные отношения с людьми, дядя.       — Это называется супружеская измена!       — Разве? Мы знаем друг о друге и позаботимся о чувствах друг друга.       — Оправдания, оправдания!       — Может быть. Но я не желаю прожить все эпохи мира в одиночестве. Вы не хуже меня знаете, что это ненадолго. Любовь, как цветок, надлежит долго выращивать, оберегать и срезать вовремя, пока он не начал вянуть.       В который раз за последние три сотни лет Лань Цижэнь подумал, что вырастил и взлелеял чудовище, почти неотличимое от человека, но…       Он запретил себе думать дальше и чопорно возразил:       — Твой брат и его мартышка так не считают.       — Дядя, брат и молодой господин Вэй — это совсем другое. Это не цветы, а сплетённые корни. Дерево может жить без цветов, старые яблони случается, пропускают сезон. Это не смертельно. Но что останется от растения, если выдрать из земли корни?       — Яма и рваная рана.       — Так и не сравнивайте.       — Я не сравниваю! Я не хочу, чтобы мой племянник лез в заведомо глупую и унизительную историю!       Сичэнь рассмеялся. Лань Цижэню стало холодно, как на похоронах родной матери.       — Дядя, ничто не может так унизить, как подлость, совершенная твоими руками, слепота и враньё.       — Сичэнь!       — Я давно вырос, дядя. Я не люблю лишь двух вещей: когда меня не любят и когда меня используют. А если все три стороны знают друг о друге, то какая же это измена?       — Но…       — Я не желаю это обсуждать.       И ведь какой походочкой ушел!       Лань Цижэнь пригрозил неведомо кому пальцем. Он заранее знал, что из этой истории не выйдет ничего путного, хотя с мелкой консульской дочкой Сичэнь возился как со своей. И когда племянник разыграл свою смерть, рыжая девочка-подросток убивалась куда больше отца и матери.       Возможно, потому, что Сичэнь учил ее рисовать. Возможно, и потому, что юная англичанка чувствовала: этому странному взрослому на неё не наплевать.       — Дарлинг, веди себя достойно!       — Сами ведите!       — Что за выражения! Хочешь поехать к бабушке или в монастырскую школу?       — Вот возьму, поеду, заболею, как Эллен Бернс, тогда и посмотрим!       Смотреть на это было душераздирающе.       Покойная невестка Лань Цижэня была убийца и змея, но и ее смерть разбила мальчикам сердце. Сичэнь быстро смирился, а Ванцзи… Ванцзи и зимой стоял на коленях перед дверями того домика. Следовало признать, что если бы Лань Цижэнь не перегнул палку в его воспитании, стараясь внушить отвращение к привязанностям и греху, его мальчик бы даже не взглянул в сторону Вэй Усяня, а женился бы в восемнадцать лет на девушке из хорошей семьи, на которую указал бы любящий дядя.       Но человек тем и отличается от обезьяны, что способен учиться на собственных ошибках.       Во французской лавке Лань Цижэнь купил куклу с золотыми волосами и в голубом платье, а после запросил у господина консула аудиенции.       — Этот скромный приходится дядей Сичэню и хотел бы побеседовать с вашей дочерью. Возможно, в присутствии вашем или вашей почтенной супруги.       — Достаточно присутствия гувернантки. Мы с женой очень заняты.       Гувернантка — некрасивая девица с чахоточного цвета лицом — поклонилась Лань Цижэню, и надменно молчала, глядя исподлобья.       Рыжая девочка отложила кисти и краски. Как мог судить Лань Цижэнь, она пыталась нарисовать скользящую по поверхности воды лодку. Получалось вполне сносно, особенно для иностранки.        Ни слёз, ни истерик, девочка держалась спокойно, как камень, и учтиво поклонилась.       — Ты, должно быть, Маргарет?       Девочка кивнула, а потом не выдержала:       — Вы говорите точно как дедушка Фредди и прабабушка Фиона.       Нет. Не может быть.       — Миледи всё ещё жива?       — Умерла, когда мы с мамой уезжали, а до того всегда грозила выпороть слуг, когда они говорили по-английски. Вы её знали?       Да, кажется, кукла была неуместным подарком: на Лань Цижэня смотрела очень старая душа в молодом теле.       — Разве кто-то из нас знает другого до конца, юная госпожа? Мне сказали, что вы огорчаете родителей.       — Они это переживут, — жёстко возразила девочка и сжала губы в нитку, — я тоже это переживу, только дайте мне поплакать. Потому что если мне не дать, чего я хочу, я возьму… и стукну ма или па по лбу!       Вот же неблагодарный ребенок!       — Мой племянник, — веско и со значением сказал Лань Цижэнь, — очень огорчился бы от таких слов.       В действительности он не знал, куда девать руки.       Девочка недоверчиво посмотрела на него.       — Нет. Он бы просто сказал, что я горячусь и неправа. И что родители хотят мне добра. Вам всем что, так сложно признать, что взрослые и родители могут ошибаться?       Могут, но не при детях же попрекать их за ошибки! Сичэнь, вот что тебе мешало жениться во второй раз?!       Лань Цижэнь прикусил в досаде щеку.       — Юная госпожа, ответ, который я тебе дам, не понравится тебе, так как требует от ребенка покорности, скромности и следования долгу, а не вспыльчивости, упрямства и своеволия.       — А зачем?       — Что «зачем»? — не понял Лань Цижэнь и пообещал себе высказать старшему племяннику всё, что он об этом думает. Девочка продолжала смотреть на него строго и требовательно, а в ее жестах не было ни капли покорности.       — Вот, смотрите. Папа путешествовал на «Титанике». Титаник врезался в айсберг. Погибло много людей, была давка, но те, кто выжили, слушались тех, кто командовал и мешал панике. У нас что, каждый день тонет «Титаник»? Или львы-людоеды в Африке жрут детей?       Лань Цижэнь чуть не ответил: «Тогда рухнет общество и государство», — но понял, что если ляпнет этой требовательной и убитой горем девочке такое, то проиграет. Он решил действовать, как Вэй Усянь.       Должна же быть от этой собаки польза?       — Кто из нас больше знает, ты или я, Маргарет?       — Смотря где. Иероглифов вы точно знаете больше. Но так вы меня и писать не учите.       — А чего же больше знаешь ты?       — Ну-у-у… дайте подумать. Я хорошо плаваю, быстро бегаю и люблю Шекспира. Вот вы любите Шекспира?       — Он иногда писал недопустимо вольные вещи.       — А ваш племянник очень любил. А Диккенса мы оба терпеть не могли, ханжу старого! У него ещё вечно все хорошо заканчивается. В жизни так не бывает.       Жениться, бестолочь, срочно жениться!       — Это правда, Маргарет.       — Да называйте меня уже Мэгги. Меня зовут Маргарет только тогда, когда собираются высечь. Знаете что, я предпочитаю думать, что учитель уехал очень далеко, в такую глушь, где только темные колдуны и крокодилы, поэтому он мне не напишет.       Уф. Эта маленькая пигалица оказалась крепче, чем его мальчики, все же кровь миледи Фионы — это не водица.       — Эта мысль хороша и, безусловно, правильна. Продолжай читать хорошие книги и упражняться в рисовании, выполняй свой долг, и постепенно ты найдешь в своих обязанностях радость.       — Это в каких же? Говорить, что положено, и делать гадости? Лучше я в актрисы сбегу. И Корделию сыграю. Или Беатриче. Ну, или в крайнем случае леди Макбет. Ему бы понравилось.       Это что за ересь Сичэнь внушил дочери собственной любовницы, простите всемогущие предки! Не углядел, не воспитал, как подобает!       — Отчего не Джульетту?       — Бе! Самоубиваются только полные слабаки. Тем более, Джульетта же очень глупая!       — Да рассуди здраво, юная госпожа, — наконец рассердился Лань Цижэнь, — я, конечно, совсем не одобряю того, что написал ваш Шекспир, но только полная бестолочь не увидит, что речь столь глупой Джульетты составлена из мадригалов, терцетов и изобилует цитатами из Монтеня! А ваш Монтень пусть северный, но ученик Янь-цзы, Кун-цзы и Лао-цзы! Так что Джульетта не глупая, а философ, и конечно, пошла против родительской власти, но выполняла долг мира ради государства!       — И что? Это все равно старое бабушкино пальто с чучелом колибри, которое съело моль! Сначала ты выполняешь обязанности перед одними, потом перед другими, влюбишься, переспишь с понравившимся человеком и умрёшь при родах?! Да лучше уж королей на трон сажать, это хотя бы весело!       — Юная госпожа, ты что, нигилистка?       — Нет, нигилисткой была двоюродная бабушка Ева, а я, — девочка вздернула подбородок, — артистка! И вообще, может, не было никакого Шекспира, а была королева Бесс! Между прочим, я вижу вашу куклу.       — Таким испорченным девочкам куклы не дарят, — Лань Цижэнь сам не заметил, как ввязался в совершенно дурацкий и ужасный спор, — прежде извинись, Маргарет.       Девочка пожала плечами.       — Испорченным — не дарят. Ну, так я и не просила. Жаль, я уж думала пошить ей платье и назвать Кримхильдой в пару к Зигфриду. Ладно. Не очень-то и хотелось.       Лань Цижэнь ненавидел проигрывать, а уж проигрывать малолетней дурно воспитанной пигалице — ну уж нет.       Только трус бежит с поля боя.       — Если станет совсем худо, — сказал он как бы невзначай, — можешь написать ему письмо и положить в шкатулку. Этот старик так делал, когда сам лишился отца и матери.       Сичэнь, Сичэнь, почему с твоими и чужими детьми должен разбираться старый, больной дядя, это так некрасиво, гуй тебя побери!       Девочка кивнула.       — Я так и делаю, только на письма почему-то отвечает прабабушка Фиона. Она страшно ругается на меня за то, что я опять пишу по-английски. В последний раз, — девочка хихикнула, — я ей подсунула мамину книжку про лесника, так она пообещала прийти и меня выдрать.       — Что же там такого?       — Эм-м-м… учитель сказал, что это глубоко моральная книга о политике и очень аморальных людях. И о том, что война делает с людьми.       — Раз так, — Лань Цижэнь погладил бородку, — это очень хорошая книга, и твоей бабушке следует быть терпимее. Твой учитель бы точно плохого не посоветовал.       Из консульства он спасся бегством, забыв эту несчастную куклу. Ну и девчонка, покойная императрица Сяошэнсянь точно бы оценила, та тихая акулка могла сожрать что угодно, по шву не треснув.       В английской книжной лавке Лань Цижэнь с горем пополам нашел ту самую книжку про лесника и два вечера бранился: более унылой порнографии он в жизни своей не читал. И даже не редактировал.       Через пару дней, идя мимо консульства, он узнал, что мисс Маргарет отправили в монастырскую школу, а «смешному старику в дурацком халате» она оставила подарок: рисунок, на котором танцевали огненное танго.       Недостатков в нем было множество, но выкинуть у Лань Цижэня рука не поднялась.       В четвертый раз это грешное танго всплыло только накануне нового, одна тысяча девятьсот сорок шестого года.       Так случилось, что торгаши с людоедами не придумали ничего умнее, чем затеять очередную мировую бойню. Так вышло, что Лань Цижэня после войны по воле случая занесло на земли северных соседей, где привольно распустил щупальца коммунистический спрут.       Чтобы не умереть с голоду, Лань Цижэнь пошел преподавать в школу рабочей молодежи. В действительности он пытался превратить фронтовых чудовищ обратно в людей: в сорок первом году толпа народа побежала воевать, даже в школе не доучившись и приписав себе два-три года. Этих героев надлежало привести в чувство, выдать справку об образовании в зубы и подготовить к жизни в обществе. Лань Цижэнь ругнулся, но за крайне неприятную, как и многое в его жизни, работу взялся, закатав рукава.        Русская классическая литература (жалкие сто лет, да что они вообще понимали!), конечно, отличалась высокой гражданственностью и моралью, но Лань Цижэнь над ней чах.       Вестей от племянников не было, но Лань Цижэнь поперек всякого рассудка знал: они живы. Как жива эта никуда не годная мартышка.       Ладно, не мартышка, а очень приличный врач, но лучше бы сынок Цансэ по-прежнему писал картины и создавал украшения, а не лез в законы мироздания, как в своей первой жизни.       Лань Цижэнь ни за что не пошел бы в школу, но дома кончился уголь, соседи перепились, а слушать их дрязги из-за соли и спичек не хотелось, пролетарии плевать хотели на правила поведения не то что благородных мужей, а просто людей достойных и скромных.       В школе уже собрались коллеги Лань Цижэня : химичка, что квартировала рядом с его кабинетом, историк — чудом уцелевший в большой мясорубке бывший революционер из дворянской семьи, и мало кому Лань Цижэнь настолько не завидовал, — физкультурник и математичка, притащившая три блюда первоклассной рыбы.       Лань Цижэнь сидел в углу и бдел за своими учениками. Хотя он твердо придерживался правила никогда не заводить себе любимчиков, с этими здоровыми лбами все работало наперекосяк.       Например, Лань Цижэню страшно нравился Борис: очень умный, хорошо воспитанный юноша из бывшего Санкт-Петербурга. Он с лёгкостью находил общий язык с любым человеком, писал превосходные сочинения, сносно рисовал, а главное — хорошо играл на здешнем разболтанном рояле. На вопрос, где он служил, Борис, как человек истинно скромный, ответил общими словами и нарисовал на открытке альпийский пейзаж с пробивающимся изо льда цветком.       — Лучше я покажу, где был.       Одноклассники и учителя его очень любили и считали своего рода общей совестью.       Но видно, даже у совести бывают выходные, потому что Борис, примернейший, образцовейший ученик, подошёл к стулу, где сидел Лань Цижэнь и сказал:       — Жень, а Жень, на танцы пойдешь?       С надеждой так сказал. Лань Цижэнь чуть не взлетел от негодования.       — Борис, это вы мне?!       — Евгений Иванович, вы что! Я не к вам, я к Жене!       Лань Цижэнь мысленно дал себе по голове. Рядом с ним у окна стояла первая здешняя красавица Евгения, тоже рыжая и с ястребиным профилем.       Что-то общее, не то благородство, не то человеколюбие в их именах и впрямь было, хоть конечно, это всего лишь ложная этимология.       Евгения медленно повернулась.       — Не пойду. Настроения нет.       — Жаль. У нас совсем мало девчонок, и Васька мне опять ноги отдавит, танкист чертов. Ладно, пойду изображать князя Мышкина. Идиота, то есть.       — Лучше, Борис, — влез в их разговор Лань Цижэнь, — лампочки у меня в кабинете поменяйте.       Как образцовый ученик, Борис поплелся на второй этаж. Лань Цижэнь вручил ему ключи от кабинета, а сам отправился заклеивать газетами окна: из всех щелей дуло невыносимо. Никогда, никогда эта страна не будет жить хорошо, а все почему?       Потому что ловить шпионов и искать ошибки в редакторских гранках важнее заботы о людях!       Как назло, газеты не хватило, Лань Цижэнь вернулся в свой кабинет, а там вежливо ругались двое:       — Бориска, отстань от Женьки, тебе не светит!       — Быков, а ты что, для себя стараешься?       Лань Цижэнь чуть не расшиб лоб.       Кроме любимчиков вроде Бориса у него завелись и те, кого он не особо жаловал.       Взять хотя бы Быкова. Этот невысокий, скуластый крепыш держал гордое третье место среди учительских провалов Лань Цижэня. Разумеется, после Вэй Усяня — но этого не переплюнул бы никто и никогда, — и младшенького, абсолютно необучаемого Не.       Нет, Быков был очень умён и талантлив, отличался редким чувством справедливости и наблюдательности, но…       Но все портило полнейшее неуважение к авторитетам, привычка вертеть волю старших на хвосте и сказочное, потрясающее, невозможное, невообразимое упрямство и правдолюбие.       Этот варвар, этот лейтенантик не только вообразил, что у него есть своя правда (это-то как раз было бы вполне терпимо), но и право на то, чтобы выражать свое мнение. И вот за эту непрошибаемость вкупе с упертостью Лань Цижэнь и мечтал порой разбить чугунную голову своего ученика о чей-нибудь красивый гроб.       Тем удивительнее было то, что лучшим другом этого водяного буйвола в два счета стал интеллигентный и чуткий Борис. Что здесь скажешь, не то в небесном, не то в адском департаменте опять попутали детей. С самого начала эти двое сделались не разлей вода, но, видимо, даже крепчайшая дружба кончается там, где дело касается женщин и любви.       — Какое там «стараешься»?! Отстань от девчонки, ей жить тошно, а тут ты со своими танцульками!       — Нам всем здесь жить тошно, но если я пойду и повешусь, то значит, победили не мы, а немцы, и толпа народа умерла зря!       — Нам-то да, но твоя мать умерла в эвакуации с детским домом, а Женька…       — А что Женька?       — А то. Родители ее были врачи на медицинской службе, и когда все началось, немцы их, сестрёнку и братишку к стене! Ее соседи спрятали! Ты думаешь, с чего она столько немцев положила, с чего в снайперы пошла?! А это у неё личный счёт. Я тебя прошу, не будь козлом, дай человеку поплакать! Да и много девчонок хороших, она же жить не может от своей ненависти!       Лань Цижэнь вспоминал все оговорки, все недомолвки. Его на сколько-то-там тезка слыла девицей высокомерной и замкнутой. Училась она хорошо, но будто отрабатывала повинность. После занятий она шла через улицу и нагоняла по дороге своего воспитанника-третьеклассника: как она говорила, сына подруги, о котором дала слово заботиться.       Лань Цижэнь и вообразить не мог, что в жизни этой ледышки и гордячки произошла такая страшная трагедия. Он думал, что Евгения просто хочет удачно подцепить себе мужа, раз уж на войне не получилось.       И как теперь, глядя в глаза этим молодым мужчинам и женщинам, которые прошли через то, что человек проходить не должен, с умным видом нести чушь про теорию Раскольникова, классовую борьбу и сущность жизни — любовь?       — Дурак ты, Бобка.       — Сам дурак.       — Я-то дурак, я и козел, я кто только не! Но я точно не чистоплюй. Мы все воевали на стороне жизни, и если мы сейчас скормим Женьку ненависти, то мы с тобой будем не козлы и не дураки, а намного хуже!       — И что ты предлагаешь делать?!       — Можно подумать, я знаю! Снеговика с автоматом слепить?       — Завтра оттепель, и все растает. Пошли уже.       Эти двое не знали, что делать.       Зато знал Лань Цижэнь. Убедившись, что его никто не видит, он достал из мешочка цянькунь свой гуцинь.       — Поворчи мне, — приструнил он инструмент, — у нас с тобой есть работа.        Перед тем, как сменили пластинку, он попросил у ведущей слова:       — Как мы знаем, Новый Год — не самый лучший праздник для таких историй, но мой долг как наставника сделать так, чтобы вы лучше понимали материал.       Ученики Лань Цижэня уныло вздохнули. Сказать по правде, на его уроках не кисли только умница Борис, который мог учиться даже у дерева, да упрямец Быков, которому доставляло играть на нервах у старого учителя.       — Сегодня я собираюсь поведать вам историю о трех мстителях. Первый из них мстил за клевету на весь свой род и подчинённых, второй — за покойных родителей, а третий — за сожженный дом. Предупреждаю сразу: все трое совершили множество злодейств и плохо кончили.       — Насколько плохо? — очень спокойно спросила Евгения. И тут Лань Цижэню пришлось лгать не в первый раз за всю его долгую жизнь.       — Первый — на поле боя, второй — отдав жизнь за возлюбленную, очень, знаете, это была правильная девушка с идеалами и принципами, а третьего в бесчестии и позоре разорвали поднятые им живые мертвецы.       Утонченной игры на гуцине ученики Лань Цижэня не поняли совсем, да и играл в тот вечер он плоховато, сказывалось долгое отсутствие практики, но все равно даже такое скверное очищение возымело действие. Та же Евгения будто сбросила с себя оцепенение, тряхнула огненной головой, и когда поставили «Уличное танго», отловила Быкова с Борисом:       — Мальчики, а давайте потанцуем?       — Жень, нас вообще-то двое, а ты одна!       — Ничего. В порядке живой очереди. Или вы боитесь, что я вас пристрелю?       Смотреть на них троих, несмотря на вопли подвыпившего физрука про аморалку, на их обоюдную неловкость и желание подстроиться друг к другу, почему-то было очень приятно. Да и проклятое танго в этот раз — не иначе сыграла магия числа четыре — вышло почти бестелесным и целомудренным, как будто люди, пришедшие из войны и смерти, вновь привыкали жить.       В пятый раз танго вышло откровенно безумным.       Вокруг бегал и скакал цилиньский ублюдок, ах, простите, Культурная Революция. Лань Цижэнь прохлаждался в сумасшедшем доме в обществе самых лучших, самых замечательных и образованных людей своего времени, которых не успела переварить прожорливая клыкастая тварь.       Лань Цижэнь с удовольствием обсуждал поэзию и литературу и даже работал в огороде. Новости, несущиеся из радиоприемника и написанные на первых полосах газет, не радовали никого.       — У меня такое чувство, — сказал бывший декан философского факультета, — что скоро, коллеги, мы с такой жизнью и впрямь сойдём с ума.       — А мы разве не уже?       — Дорогие коллеги, напоминаю вам, что вопрос того, насколько мы все пребываем в своем уме, — открытый, дискуссионный и всецело зависит от выбранной системы координат!        — Все ясно! Достопочтенному профессору Чу с кафедры математики подавать только молодой чай и компот из сухофруктов!       — Коллега, вы думаете, меня это напугает? Да я был готов сто томов Ленина читать, лишь бы не спать с нашим проректором и кафедральной отчётностью!       — Все так плохо?       — Два слова: небесный столп! И фронт работ отсюда и до бессмертия, что суть величина предельно бесконечная, или, наоборот, пренебрежительно малая.       Лань Цижэнь шел вместе с медсестричками подвязывать яблони.       Он бы с удовольствием провел бы в этом дивном месте ещё лет пять, но прикрытие, проклятое прикрытие! Надо было срочно куда-то деваться, изобретать легенду, добывать новые документы и не нарваться на толпу краснорубашечников. И это тогда, когда Лань Цижэнь наконец-то почувствовал себя в своей стихии и нашел собеседников по душе!       К весне семидесятого он подготовил все необходимое, как вдруг их образцовому сумасшедшему дому мало того, что урезали паек и довольствие на больных, в надежде, что нежизнеспособные дегенераты передохнут сами собой, мало того, что к ним прислали мерзейшего проверяющего, так молодежи ещё и запретили танцы. Больше того, теперь людей могли схватить и за так называемое «преклонение перед западом», под которое могло попасть что угодно: хоть запрещённые книги, хоть нелегальные пластинки, хоть «буржуазные» танцы.       Ради врачей, которых он глубоко уважал и почти любил, Лань Цижэнь покорно и почти успешно изобразил отборного сумасшедшего.       Но когда проверяющий сказал, что в красном уголке не хватает председателя Мао, сборника его речей, а письменный стол в кабинете главного врача надо заменить на более крепкий (не иначе, чтобы трахать медсестер и медбратьев), и без того невеликое терпение Лань Цижэня истощились.       Мысленно он попросил прощения у врачей, которых подставлял под удар и которые оказались заложниками своего положения, у своих предков: ни один уважающий себя Лань не стал бы скандалить публично. Все оплеухи за сегодня будут по меньшей мере справедливы.       Лань Цижэнь не давал слова и не обещал сохранять лояльность людоедам и подлецам.       Проверяющий уже почти отдавал приказ ломать стены, как Лань Цижэнь в два движения стянул с себя носки и сказал самым крепким медсёстрам:       — Барышни, закройте окна! Мальчики, фас! В простынь его!       Кто первым нефритовую бирку взял, тот врач и Лань.       Проверяющий, подлец такой, попробовал заблажить, но получил сокрушительный удар в челюсть. Заклятье молчания, конечно, было бы в сто раз лучше и действеннее, но… но у одного старого больного учителя накопилось, гуй побери!       Проверяющий Ван получил и за себя, и за подлую суку Цыси, и за коммунистическую партию, и за весь проклятый двадцатый век!       С большим наслаждением Лань Цижэнь упрятал его в смирительную рубашку и велел отбуксировать в процедурную.       — Проверяющий Ван не в себе и нуждается лечением электротоком! Верно ли рассуждает этот человек, уважаемые доктора?       — Совершенно верно. Но вам придется бежать. Мы обставим дело, как несчастный случай.       — Охотно, если это спасет вашу жизнь и убережёт от проблем! А теперь, пожалуйста, музыку! Я не могу покинуть своих дорогих друзей вот так!       — Что ставим? Пекинскую оперу?       — Я умоляю! Мы заслушали пластинку до дыр! Танго и джаз! И пусть только проклятые коммунисты попробуют запретить нам радоваться! Барышня Чжэнь, — Лань Цижэнь обратился к медсестре, которая все это время самоотверженно ухаживала за ним, — окажите мне честь!       — С удовольствием. Но учитель Лань, я очень плохо танцую.       — Я тоже, — Лань Цижэнь деликатно положил руку на острое плечо, — будем не уметь вместе!       Барышня Чжэнь застенчиво и в то же время счастливо улыбнулась.       Грянули первые аккорды, ноты сложились в ритм. Лань Цижэнь повел свою даму в освещённый круг танцплощадки. Все мысли, все представления о правильном и неправильном, о должном и недолжном разом вылетели из его головы.       Первый и последний раз он делал что-то настолько непристойное, и делал по своей воле, в сумасшедшем доме, который вдруг стал ему домом родным и из которого ему предстояло вскоре бежать. Это совершенно его не беспокоило.       Лань Цижэнь сделал шаг. Для него существовало только "здесь" и "сейчас", а завтра его могли хоть расстрелять. Первый раз, что ли?       Лань Цижэню казалось, что под их с барышней Чжэнь ногами загорается земля, что от каждого их шага летят и вспыхивают искры!       В одном Вэй Усянь, собачий сын, был прав: танго — это свобода.       За окном цвёл месяц май.