Предатель

      — Уедешь, да?       — Уеду.       — Надолго?       — Надолго.       — А я доучусь и к тебе?       — Ко мне…       Люська вздохнула. Доучится и к нему… Юрка тоже вздохнул. Надолго же.       — Тебя проводить?       — Проводи.       День клонился к вечеру. Лето в этом году выдалось холодным. Последнее лето — и такая неудача! Люська зябко поежилась и взяла Юрку под руку. Вот идут они — Люська и Юрка, идут по широкой улице, как всегда идут. И молоденькие деревца по бокам, заключенные в склоченные мальчишками на уроках труда квадратные оградки, стоят бравой шеренгой. Вон уже и дом Люськин виднеется — серенькая пятиэтажка, как раз напротив школы. Только вот больше она туда не пойдет. Теперь придется ездить в единственный медицинский в городе, аж за пять остановок — это если на троллейбусе. На маршрутке все семь выйдет.       — Юр, а ты казармы не боишься?       — Не боюсь.       — А я бы боялась…       Разговор не клеился. Уже месяц как не клеился — все одно и то же. А о чем другом говорить? Разве можно, как раньше, об учителях, о книжках, о речке, на которую они так и не сходили: вода не прогрелась, а в холодной купаться Люське мама не разрешила.       — Пусть твой Юрка сам моржеванием занимается, — сказала она сердито и отмахнулась. — Ему нипочем, а ты заболеешь. Только воспаления перед институтом не хватало.       Люське перед институтом, по правде говоря, еще много чего не хватало. Дней, свободных от подготовки, разговоров с подругами, поездки в лагерь, как обычно. И Юрки ей уже заранее не хватало. Да, ему нипочем — такие, как Юрка ничего не боятся. Один из мальчишек три года назад подошел к ней на школьной дискотеке, пригласил. Люська знала, что нравится она многим. А подошел один Юрка. И портфель ей носил, и по трубе к ее окну залезал, стихи читал — тоже Юрка. Потом удирал от разъяренной соседки. Тетя Валя долго жаловалась, мол, совсем молодежь отчаянная пошла. Она вообще часто жаловалась: на погоду, на цены, на маленькую пенсию. Сплошная канцелярщина, ничего романтичного.       — А фотографии присылать будешь?       — Буду, если получится. И журналы.       — С картинками?       — С картинками.       Люська снова вздохнула. Интересно, а какие в Москве журналы? Наверно, страсть какие толстые и глянцевые. Выкроек с фотографиями моделей много-много, целый гардероб с одного номера сшить можно. Это в их ларьках ничего стоящего не купишь, а там… Возможности.       — Хочется тебе туда?       Тут уж Юрка промолчал. Глянул на нее свысока, прищурился чуть-чуть, мол, что ты, Люська, несешь, кому не хочется? Тут пути два — завод по производству аккумуляторов или завод побольше, с покрышками. А душа у Юрки ни к аккумуляторами, ни к покрышкам не лежит. Ему училище нужно, военное… В другом городе.       — Да недалеко там, с мамкой будешь моей ездить.       Они остановились у подъезда. В окне Люськиной кухни горел свет — ее ждали. Может, правда, у страха глаза велики? «Да какая разница… Хоть тысяча километров, хоть сто — разве в этом дело…», — подумала Люся, а с губ сорвалось только:       — Разве ж пустят?       — Куда денутся.       Все у Юрки просто. А у нее так не получается. Ни один год, ни два, даже ни три. Даже плакать уже глупо. Завтра у Юрки поезд, на вступительные ехать надо. Уже завтра…       Люська почувствовала, как сжимается вся во что-то маленькое. Незначительное такое, как последний листик на тонкой березке, ветви которой стучались в Люськино окно. Этот листик всегда висел до конца октября. Люська за ним следила, каждый год следила, никак не могла поймать — когда же отделится он от родной ветки и понесется далеко-далеко, гонимый холодным осенним ветром. Только в том году поймала. Даже желание загадать успела, правда, почти сразу забыла, какое.       Если бы вернуться туда, в осень, снова схватить листочек, поднести его к губам и тихо-тихо прошептать, так, чтобы даже сама не слышала, потому что стыдно, стыдно! Стыдно просить, чтобы Юрка остался тут.       А вот уедет Юрка, прямо завтра уедет. Закружит его сразу, унесет течение большой кипящей Москвы за пределы Люськиных глаз, оторвет от их маленького, забытого всеми города, как тот листочек. И не увидит его Люська, не словит. И загадывать будет нечего.       — Ты на сколько потом вернешься?       — На неделю, знаешь же. Чего спрашиваешь?       — Не знаю…       Люська не врала. Как Юрка ее еще терпит. Но разве может она молчать? Не верится же. Вот он, Юрка, стоит перед ней, почти каждый вечер на этом самом месте. Большой, широкоплечий, улыбается ей, глупенькой. Промелькнет остаток лета, как один миг, будут зачеркнуты на календаре дни, недели, месяцы. И не будет больше Юрки.       — Грустно, Юр.       — Ты это брось, — хмурится он.       — Не получается… Я заранее погрущу, а потом не буду. Ты только не злись.       — Ладно.       Раньше всего за работу принимаются пчелы. Первыми начинают жужжать на полях и лугах, наращивают на маленьких лапках золотистые эполеты от пыльцы. Они сто раз успевают вернуться и снова улететь за заветной добычей. В голове у Люськи таких пчел гудел целый улей. Как весной Юрка ей рассказал, что собирается уезжать, так и началась неутомимая работа Люсиных мыслей вокруг одного поля. Разлукой называется.       Это поле огромное, нет ему ни конца, ни края, оба они тонут за просторами нависшего над полем тяжелого августовского неба, душного и сухого. Люська бредет по этому полю одна, смотрит в даль, надеясь увидеть за горизонтом что-то новое, другое. Ноги у нее заплетаются, язык во рту еле-еле ворочается от жажды, и не может этим противным языком Люська никого позвать — да и кто ответит ей посреди громадного мертвого поля…       — Вдруг я и не сдам ничего, — запустив пятерню в волосы, задумчиво изрек Юрка.       — Сдашь. Обязательно сдашь, — мотает головой Люська, силясь отогнать от себя пейзаж поля. — Ты медалист, тебе одну математику писать.       Конечно у Юрки все получится. Разве можно? Все учителя хвалили, души прямо не чаяли. Превосходные данные, прекрасное будущее… Люське вдруг стало совестливо. Какая же она все-таки гадкая! Юрка к своей мечте едет, ночами теперь не спит, готовится, форму на себе представляет! Письма ей слать будет. С картинками.       Но почему же так сложно? Почему же ей кажется, что она, Люся, на эту гадость имеет право? У них же так все хорошо складывалось, несмотря на частные Люськины простуды, запреты мамы гулять до девяти вечера, Юркиного новорожденного брата, с которым ему часто приходилось сидеть. Прямо-таки идеально! Какая это все-таки несправедливость! Неужели они виноваты, что в родном городе военных училищ нет? Как будто только среди небоскребов люди достойны быть рядом друг с другом!       «Мы все-таки странные существа», — думала Люська, рассматривая Юркино лицо. Всю жизнь копошиться в каждой мелочи, из самой малости выкрутить все соки, законсервировать, закрутить крышкой достижения, а ради чего? Чтобы улучшить уже существуемое. И есть ли разница, чем — природой или таким же консерватором. Не понравилось какому-то Люськиному предку, что его шкура вспыхнула от разбушевавшегося костра, он подчинил себе пламя. Когда его потомкам надоело таскать с собой камни и палки, они придумали зажигалку. И бегут, бегут за чем-то новым, придавая всему форму недосягаемого идеала, бегут современники, будут бежать Люськины дети, внуки и правнуки. А ей, может, бежать не придется. У нее одна потребность — Юрка. И никого больше не надо.       У Юрки широкий, сильный, мужественный подбородок. Это хорошо. Люське непонятно — почему это в книгах, когда описывают лица, говорят с восхищением о чем угодно, только не о подбородках. Даже о бровях говорят: очерченных, дугами, прямых, редких — Люське такие не нравятся, они обычно бывают у линялых и вечно тридцатилетних женщин, которые все время пытаются нарисовать на них новые, а ведь они гораздо менее значимые. В них характера нет. А в подбородке есть.       Вот у Люськиной мамы он мясистый, рыхловатый, с ямками. На нее посмотришь, сразу видишь повара школьной столовой. Вот-вот двинется эта глыба и раздастся громогласное «в очередь». У Люськи другой подбородок, папин. Острый. И дрожит сейчас, мелко-мелко, прямо как вся она.       Люська гладит Юркино лицо. Скользит пальцами по коже, трогает мягкий пушок над слегка оттопыренной верхней губой. Она у Юрки тоже характерная. Есть какие-то у такой губы скрытые преимущества, которые нижней и не снились. Переходит к большому носу с правильными, одинаковыми ноздрями. Нос штука тоже очень важная. У кого кривой, у кого косой, у самой Люськи с горбинкой. В общем, неправильные, порченые какие-то. Даже и не смотрятся толком, все они одинаковые со своими неказистыми носами. Нравятся ей и точно не редкие брови, они у Юрки на переносице немножечко срастаются.       — Чего ты?       — Хорошо, Юр.       — Только ж грустно было.       — А теперь хорошо.       — Ну хватит тебе…       — Не нравится?       — Нравится. Жаль, что тебе восемнадцать в октябре. Мы бы уже поженились.       — Жаль… А там не хочется…       Так жаль, мочи нет. Люське не хочется больше разговаривать. Есть ли смысл в буквах, цифрах, словах, когда вся твоя маленькая жизнь разрывается надвое? Люське страшно, мучительно страшно. Сердце трепещет, бьется о грудную клетку, вот-вот выпрыгнет прямо на холодный этот асфальт, растечется бесформенным бордовым пятном, и Люська умрет — любой бы умер. В один момент, даже не успеет сообразить, что вот он, конец. И Юрка тоже не догадается. Ему наверняка кажется — невозможно. Это ж Люська, что с нее взять. Умирают от болезней, от жутких травм, погибают на войне, а тут — выпрыгнувшее сердце, еще и от страха.       Люську часто берет злость, прямо-таки ненависть. На Юрку, на его училище, Москву, вступительные. Ее прямо распирает, если в этот момент Юрка рядом, хочется закричать: «Предатель, ну и катись…!», ударить его с размаху в одну щеку, в другую, а потом еще, еще, еще! Наговорить таких гадостей, чтобы потом Юрка обходил ее, как прокаженную, и рассказал всем другим, какая она на самом деле злющая, чтобы они тоже ее не трогали. Не качали сочувствующе при каждой встрече головами, не говорили с ней тронутым голосом, как будто она, Люська, смертельно больна, не задавали глупые вопросы, не вспоминали: «А были у меня знакомые…». И пусть все-все от нее отстанут, и будет она вечно одна-одинешенька, но зато совершенно точно и окончательно брошенная.       Куда девать эту злость, Люська не знает. В такие моменты ей кажется, что она никого не любит: Юрку, маму, папу, бабушку, добрую продавщицу в местном ларьке — вообще никого. Люське самой страшно от того, какой она бывает. Когда туча сбегает, и начинают проглядывать робкие лучики раскаяния, Люська плачет, долго и беззвучно.       Юрка целует ее, крепко, в макушку и прижимает к себе так, что спирает дыхание. Люське только остаётся уткнуться ему в грудь и шумно дышать носом, как будто она на что-то обижена. Он все понимает, просто не говорит, Люська уверена. Сказать нечего. Как выражается мама, это «не конец света», но откуда ей вообще знать, какой этот конец на самом деле? Люське кажется, что именно такой.       — Я трусливая, Юр. Я боюсь, — бормочет она, пытаясь подавить в себе какое-то непонятное, но настойчивое разочарование. Юрка выдает степенное: «Прорвемся». Так они и стоят. Люська бы всю жизнь так простояла. Слушала, как бьется горячее, воодушевленное его сердце, считала маленькие клеточки на рубашке и чувствовала на своей голове большие теплые руки…       Но жизнь прерывается строгим голосом мамы, которая из окна зовет домой, скомканным и неловким прощанием, немного переваренной картошкой на ужин и долгим бесцельным глядением в потолок в полной тишине.

***

              — Что, Юрка на вступительные уехал?        — Уехал.        — И когда приедет?        — Через неделю, наверно, как результаты будут.        — Ты к нему не приставай, — говорит мама, мешая что-то в большой кастрюле. Люська сидит с ней на кухне и понемногу пьет чай с блюдечка.       Не приставать… Мама любит так говорить, всегда говорит, когда Люська что-то рассказывает. Надо ли Юрке с братом сидеть, на дачу ехать, в секцию ходить — все одно, не приставай. И что же это значит? Будто Люська к нему липнет, прямо пройти не дает, к себе тянет, а Юрке, бедному, вздохнуть нельзя, он ей покоряется, такой страшной, глупой и приставучей. Не подходить теперь к нему, что ли? А как же тогда? Мама к папе подходит, бабушка к дедушке тоже, а ей — нельзя? И почему…        Люське иногда вообще не хочется ничего рассказывать, а надо, ругаться совсем не хочется. Получается, что она Юрке только мешает, а он отвязаться от нее не может. И зачем маме так хочется выставить ее недостойной. Она и учится хорошо, и дома помогает, даже музыкальную школу закончила. Для чего она взращивает такое сомнение? Стало грустно. Люська допила чай, вымыла блюдечко и пошла в свою комнату, сказав, что хочет спать.       Она даже не помнит, как провожала Юрку на всупительные. Нет, помнит, конечно, что пришла сначала к его дому, потом они поехали на вокзал, потом она долго стояла и смотрела на пустые рельсы, когда поезд уже ушел, отказавшись возвращаться с родителями Юрки. Она не помнит, что говорила, почему ей все время улыбались, почему его мама смотрела на нее с жалостливой заботой, будто она больна и еле-еле держится на ногах, а все равно пришла и тихо желает доброго пути.       О чем Люська думала? О чем она могла тогда думать? Люська переворачивается на бок, все вспоминает. Она даже не считает, когда наконец приедет Юрка на последнюю неделю. Знает, что теперь точно будет не до нее, поэтому просто ждет. Сидит в комнате, иногда с головой накрывается одеялом, рисует какие-то образы о том, что будет дальше, но никак не получается у нее вырисовать что-то четкое и обнадеживающее. Все выходило так, что мама права. Нет, Юрка не такой, в этом Люська даже не сомневается, просто она… не такая. Внутри все заныло от тоски, предчувствия, неясного и тяжелого.       Люська внезапно вспоминает. Она же только хотела, чтобы он остался! Никогда еще так остро не поднималось в ней это чувство, и оно, невыразимое, съедало все остальное, поэтому так много и горячо она говорила и с таким энтузиазмом провожала и махала в ответ так, что даже рука заболела. Только чтобы не вырвалось из нее гнусное и унизительное «останься». Только чтоб все поверили, что Люська будет ждать, что ей совсем не страшно и она дейтвительно ни о чем не думает. Обманывая себя, других обмануть получается гораздо легче.        — Я предатель, — шепчет Люська и зарывается носом в подушку. А может, все об этом уже знают, и тайна давно вышла наружу, и теперь ее все обманывают своим участием.       «Предатель»!.. Кричит об этом Юркина мечта, которую она так усердно поддерживала, а сама… Нет, ей хотелось, чтобы он был счастлив, Люська понимала, что здесь это выходит невозможным, она старалась даже радоваться тому, как близко для Юрки это счастье, и у нее получалось. Она тоже смеялась, тоже рисовала планы и грезила новой чистой жизнью, как будто она начинается для них обоих, но грядущее одиночество надвигалось неумолимо, и радоваться становилось труднее, а то и вовсе не возможно.       Люська сама не замечает, как начинает плакать. Слезы текут, текут, мокрой становится подушка, ей все равно. Что можно объяснить, с кем поговорить, кому признаться в том, что она, оказывается, эгоистка и притворщица, с которой и быть-то рядом стыдно. Неужели все ее участие было притворным, а на самом деле все это время в Люське жило столько всего неприятного и стыдного!.. Она, думая, что любит, раз за разом только предавала и лгала Юрке, хотя давала честное слово никогда, никогда этого не делать.       Вдруг он тоже все знает? Юрка умный, мог почувствовать и уже сейчас думает о том, как ее помягче бросить, чтобы не обидеть. Он даже таких, как Люська, не обижает.       Нет! Она вытирает слезы, и слушает, как возбужденно, тяжело и измотано стучит сердце. Люська решила. Она сама, она первая все скажет Юрке. Во всем признается, он поймет, какая она, даже потом рад будет, что вовремя избавился, и никто не будет ему мешать, писать, кривить душой и лить предательские слезы! Да, так будет лучше.       Люська засыпает. И ей совсем-совсем ничего не снится.

***

      Люська задумчиво ходит около подъезда. Они договаривались, что встречать она не поедет, Юрка сам придет, как сможет, так лучше, без лишних глаз. Да, глаза им сейчас точно не нужны. Люська все продумывает, как будет правильнее сказать, чтобы он точно понял. Ей и стыдно, и жалко, но больше жалко, что на нее, такую подлую и противную тратили время. Юрка достоин кого-то получше, даже покрасивее, а она, собрав остатки честности, уже и решила, а теперь и начать боится. Малодушная, злая, трусливая Люська!       Она видит его издалека. Юрка идет широко, степенно, как будто не спешит, но Люська знает, что миг — и он будет рядом. Как хочется побежать, броситься к нему, неловко обнять его, большого и крепкого, слабыми руками с острыми уродливыми локтями, снова заплакать и не отпускать до тех пор, пока он сам не отстранится, чтобы сказать: «Привет, Люсь». Люська прикусывает губу и стоит на месте, разглядывает асфальт. Нет, предателям так делать нельзя, это для тех, кто обманывает и, улыбаясь днем, ночью каждый раз думает о том, как сложно было улыбаться.       — Привет, Люсь. Что не встречаешь?       Она поднимает глаза. Надо, надо решиться!..       — Встречаю, вот, стою же… Задумалась просто. Привет.       — О чем думала?       — Да так, ерунда…       Ну какая ерунда! Что она вообще говорит! Только тянет, а ведь хотела раз — и сказать.       Но только посмотрела, только увидела родную мягкую улыбку, сразу потерялись мысли, как будто все она придумала не сейчас, а давно и забыла, как стих, который заучиваешь, потому что надо и деться от двойки некуда. Как она могла даже представить, что вот так легко, прямо с самоотверженным героизмом, сможет отказаться от Юрки? И здесь получается, что Люська обманывала, ну неужели не добиться ей хоть какой-нибудь правды, даже от самой себя? Разве он ее бросает? Разве он сказал хоть что-то дурное, показывал, что она ему не нужна? Нет, Юрка просто едет учиться, она тоже поедет, только попозже, и все у них будет хорошо! Снова Люське становится хорошо и спокойно, снова хочется радоваться и смотреть, как он будет счастлив от того, что она все-все разделяет.       — Ты когда уезжаешь? — совсем другим голосом спрашивает она. — За неделю, да?       Он тут как-то хмурится и неловко приобнимает Люську, словно хочет защитить от тех слов, которые сейчас у него вырвутся. «Тоже грустит», — думает она, доверчиво и робко ожидая страшной даты. Пусть пройдут назначенные годы, Люська льнет к Юрке, а в душе у нее шевелится что-то невообразимо нежное, чуткое, что готово броситься на край света, если от этого будет хорошо.       — Я не сдал. Переволновался, ошибок наделал… Балла не хватило. Я не еду, Люсь.       — Как не едешь… — Люське показалось, что из нее вышибли воздух. Как не едет? Столько планов, столько всего было, и все, все кончилось… Она представляла себе звонки, письма, встречу на зимних каникулах, бессонные тоскливые ночи, как она одна ходит по их местам, как спрашивает мама: «Что там Юра пишет?» А того, что всего этого так легко может не быть, от одного малюсенького балла… Нет, в этом Люська не сомневалась.       — Как не едешь… — повторила она. — Быть не может… Как же это? Это я виновата, я…       Люська начала всхлипывать. Точно, точно она виновата, меньше б думала — все у Юрки получилось бы. Это она надоедала своими страхами и мучила сомнениями, она исподтишка надеялась на то, что все как-нибудь образуется и ехать никуда не придется, и вот, своими мыслями настроила его на неудачу, только из-за нее не получилось. Если бы не приставала, не мешала, а был бы Юрка один — уезжал бы теперь и с концами.             Люська даже боялась подумать, что теперь чувствует Юрка. Будь она на его месте, со стыда перед мамой не знала бы, куда деться. Не пошла бы сейчас никуда, когда в одночасье перевернулась мечта, а лежала бы дома и не разговаривала бы ни с кем, пока совсем не забудут или не сделают вида, что никакой чудовищной неудачной попытки не было. А он ведь стоит, опять улыбается, как будто не рухнуло ничего, а наоборот. Правда, не понимает, почему она сейчас начинает всхлипывать, и как-то растерянней становится улыбка, когда Люська даже не плачет, а только стоит, шмыгает носом и одной рукой глаза трет.       — Ты чего? Из-за меня что ли? Я же остаюсь, думал, радоваться будешь… Я в училище пока пойду, а потом опять попробую, там можно, мне сказали… А там тебе восемнадцать, и делай, что хочешь, — он махнул рукой, — никто не указ, переведешься, там есть медицинский, хороший, я спрашивал. Подрабатывать тоже начну, если получится, чтобы твои поувереннее были. Ну, Люся, не расстраивайся, будет тебе, будет… Где ты виновата, я ошибся, не ты. Все же хорошо…       — Я виновата, я думала… Я хотела на самом деле, чтоб ты уезжал, хотела, слышишь? Я… я не знаю, нет, не так. Нет, я не хотела… Я боялась, что не получится ничего, что ездить не выйдет, что тебе будет… не до меня, оно же тебе не надо. Юр, я бы ждала, я бы от минуты до минуты ждала, я бы даже… даже не приставала, слышишь?       — Слышу. Если мне не надо, зачем я тут стою, по-твоему? Раз стою, значит, надо, и нечего всякие пустяки выдумывать, а такое только выдумать можно…       — Я тебе одно говорю, а сама другое думаю, — продолжала бормотать Люська, даже не слыша Юрки. Ей хотелось все ему рассказать. Она устала, она очень устала одной жить, ходить, ложиться спать с осознанием полной запутанности и неразберихи во всем, что с ней происходит. Никакого ответа, никакой ясности не посещало ее, не было прозрения в этой пугающей непонятной темноте, которая только усиливалась и давила на Люську своей тяжестью. Когда могла, она бежала, но стоя сейчас рядом с Юркой, бежать стало некуда, потому что все дороги упирались в него.       Говорит, что глупости, а как поверить в то, что нечто, кажущееся таким страшным, на самом деле так легко решается, стоит только чуть-чуть подождать? Мама бы сказала что-то в духе «Не было бы счастья…», но несчастье, произошедшее сейчас, совсем не помогло Люське, вогнало в еще большее отчаяние.       — Я тебя обманывала, весь год обманывала, а мне жалко сейчас, что ты не уехал, год терять, а все из-за меня. Я в тебя и верила, и хотела, а о себе больше думала, понимаю, что нельзя, понимаю, а внутри все к другому просится. Я противная, Юр, я гадкая, я и не рада сейчас, честно, не рада. Все у тебя получится, обязательно получится, это ерунда, а мне плохо, от того, какая я гадкая. Я уйти хотела, чтоб тебя не мучить и не мучиться, а не могу, не смогла. Что тебе со мной делать? Я предатель… Я…       Тут у Люськи слова кончились. Она наконец заплакала.       — Глупенькая ты, Люсь… — подумав, только и сказал Юрка, поглаживая ее по голове. — И чем только себя изводила… Успокоишься — поговорим. Пойдем ко мне. Я тебе пару журналов привез.       — С картинками? — Люська всхлипнула. Почти в последний раз.       — С картинками.