Бесполезность плоти

      Доктор Дю Морье давно определила, что её единственный на данный период пациент был человеком неподвластным проповедям и чужим наставлениям. Он по сей день обесценивал её потребность оградить себя на неопределенное от практики. Деликатная настойчивость его в том вопросе заставила Беделию сдаться, однако она до сих пор не понимала, почему Ганнибалу так принципиально было видеть в качестве своего психотерапевта именно её.       Когда он приходил к ней, её не покидало тяжёлое тревожное чувство, как если бы ей исповедовался Дьявол. Но делился он не собственными прегрешениями, а теми, на которые соблазнял других. Беделия знала: где-то среди хитросплетений его речей имелось место и для личных откровений, — но всегда без раскаяния.       Каждое его слово накладывало свежую печать на её уста. Если Ганнибал и нуждался в человеке, который своей характеристикой гарантировал бы ему полное молчание, то нашёл его именно в докторе Дю Морье. Сама Беделия не желала быть немым безвольным хранилищем для его тёмных идей и дразнящей недосказанности, но, как и в прошлом, когда Ганнибал первый раз настоял на продолжении терапии, и впредь не могла ему отказать…       — Джек Кроуфорд не знает, на что Вы способны…       — …Равно как и Вы.       Даже после прошлой сессии, по окончанию которой Беделия ещё долго не могла прийти в себя и по несколько раз проверяла заперты ли все замки в доме, она заставила себя вновь принять Ганнибала.       Теперь он занимал привычное место напротив неё; вальяжная поза и умиротворённый вид Ганнибала доказывали его уверенность в том, что его психотерапевту и в будущем не хватит решимости прекратить эти встречи. Беделия чувствовала, как эта его уверенность сказывалась на её психическом состоянии; чувствовала, как она подавляла её собственную волю. Не одну бессонную ночь доктор Дю Морье мучалась вопросом: что сулило ей большую опасность — продолжение этого контакта, или его разрыв?..       Отложив идею побега, Беделия по крупицам собирала то, что смогла узнать о Ганнибале Лектере из их многочисленных бесед, вернее — то, что он позволил узнать о себе; сортировала сомнительные сведения; нанизывала обрывки фраз, полунамеки, насмешливо-угрожающие взгляды на остриё своего ума, — будто плела ожерелье из ядовитых минералов его невидимых помыслов, попутно отправляясь ими. Но каждый раз, когда ей, казалось, недоставало всего пары элементов для совершенного прозрения, тонкая нить анализа рвалась, вынуждая Беделию снова обращаться к первоначальному материалу.       — Я рассказывал Вам о своей пациентке — той, что страдает идеей саморазрушения…       — Я бы предпочла, чтобы обсуждение Ваших пациентов ограничилось той единственной беседой, — собственный голос послышался каким-то глухим и далёким, будто доносился со стороны, пока сама Беделия прибывала в вакууме опасений и невыполненных планов.       Ганнибал не торопился отвечать. Вероятно, раздумывал над её пожеланием. Неприятная интрига сопровождалась его снисходительной полуулыбкой.       — Вы так озабочены конфиденциальностью данных моих пациентов, что, предоставь я Вам самолично разрешение на разглашение информации обо мне, — у меня не было бы и тени сомнения, что однажды Вы не пренебрежете и моими правами, — наконец развёрнуто ответил он. — Так или иначе, я больше не собираюсь ставить Вас в компрометирующее положение, хотя и прежде не считал его таковым. Дело в том, что та пациентка — Кейтлин Эрли —, теперь я не стеснен в обсуждении этой персоны, впрочем, как и Вы, поскольку, с точки зрения бюрократии, она более не моя пациентка. Мы, из-за известных Вам обстоятельств, прервали официальные встречи. Однако неформальное общение уже возобновили.       «Кейтлин Эрли» — Ганнибал не раз упоминал это имя, повествуя о своём опыте сотрудничества с ФБР. Беделия задумалась: почему она самостоятельно не догадалась, что агент Эрли и безымянная пациентка — один человек? Вероятнее всего, причиной тому было намерение самого Ганнибала запутать своего психотерапевта.       Что бы ни было истиной причиной той путаницы, Лектер скрывал личность своей пациентки точно не для того, чтобы угодить моральным взглядам доктора Дю Морье.       Всякий раз, когда в истории их взаимоотношений с Уиллом Грэмом возникала фигура Кейтлин, Ганнибал отзывался об её участии с каким-то пренебрежением. Однако же, отдельно, как о пациентке, говорил о ней с большей вовлечённостью и красноречием. Беделия пришла к странному для себя выводу, что Ганнибал видел двух этих людей (Уилла и Кейтлин) проживающими в разных реальностях, и Лектеру отчего-то, даже в беседах с Дю Морье, очень не хотелось скрещивать эти реальности.       — Несмотря на то, что встречи наши отныне не фиксируются в журнале посещений, беседы, пожалуй, носят тот же терапевтический характер.       — На каком основании? — поинтересовалась Беделия, стараясь придать мягкости интонации, чтобы не спровоцировать в своём пациенте дурного впечатления. — Вы более не её психотерапевт, как сами подчеркнули, но продолжаете заниматься вопросами её психического здоровья.       — Я лишь выполняю обещание, данное Джеку Кроуфорду.       — Он не разуверился в Вас после случившегося с Уиллом Грэмом?       Уилл Грэм, Кейтлин Эрли — почему она ничего не слышала о этих людях до того, как о них заговорил Ганнибал?.. Беделия внезапно напала на мысль, что дело было не в том, что кто-то вёл малоактивную социальную жизнь; это она — в последнее время, незаметно для себя, оказалась оторвана от социума… с тех самых пор, как Ганнибал Лектер стал её пациентом. Его присутствие оставляло невидимый, но неизгладимый след на её повседневности даже после того, как он покидал её дом. Его неразгаданное влияние на Беделию вытесняло из её жизни любых людей и любые явления — всё, что в перспективе могло быть интересно ей, помимо контакта с самим Лектером.       — Мы с Джеком добровольно поделили между собой ответственность за произошедшее. Никто из нас не собирается останавливать свою деятельность из-за прошлых ошибок. Отнюдь, лично я убежден, что мы должны сообща двигаться вперёд, чтобы исправить их.       — Что касается Кейтлин, — полагаю, Вы хотите обсудить её именно в контексте ментальных проблем, с которыми ей пришлось столкнуться, — ровно заговорила Беделия, набираясь решимости, чтобы расставить границы. — Хочу напомнить Вам, что здесь и сейчас мы общаемся с Вами не как коллеги. Это не консилиум, и я могу говорить о Кейтлин Эрли не иначе, как просто о Вашей знакомой.       — Разумеется, — ничуть не ущемленный, согласился Ганнибал. — Вы можете воспринимать и расценивать сказанное мной исключительно, как отражение моего собственного видения ситуации, однако это не должно ограничивать поток Ваших мыслей. Я нуждаюсь в качественном мнении. Положим, Кейтлин — моя коллега, и я наблюдаю некоторые аффекты в её поведении. Вы же, как компетентный специалист, могли бы помочь мне разобраться в отношениях с коллегой, учитывая их специфику.       Беделия оказалась беспомощна перед такими аргументами, но смириться с очередным поражением было тяжело. Она чувствовала: чем больше Ганнибал рассказывал о себе и людях из своего окружения, тем в более сложном положении находилась она сама.       В большинстве своём Ганнибал создавал впечатление умеренного, почти что равнодушного человека. Но, когда речь его заходила о людях, с которыми у него была неопределенность в отношениях, — в таких разговорах Ганнибал открывался доктору Дю Морье с другой стороны — с той, которую ей не хотелось бы знать; в голосе его тогда звучала опасная, разоряющая других, страсть, которую он не мог задушить даже своей холодной могущественной рукой. То, что он рассказывал на этой встрече о мисс Эрли, о том нечитаемом тонком воздействии, которому она подвергалась с его стороны, — да, это была абсолютно не та информация, с которой слушателя обыкновенно отпускали легко…       — Хорошо, — Беделия поддалась, надеясь в скором времени выгадать благоприятный момент, чтобы повернуть их беседу к нейтральной теме, безопасной для неё. — В прошлый раз мы остановились на том, что у Вашей пациентки… у Кейтлин Эрли, — после небольшой паузы прибавила Дю Морье, ещё не привыкшая к тому, что ей предстояло говорить об одном человеке. — На том, что у неё возникают деструктивные импульсы. Полагаю, что это её отклонение отчасти и поспособствовало тому, что она пострадала от вооруженного нападения напарника.       — Она пострадала из-за, внезапно проявившееся в ней, добродетели, — поправил Ганнибал едва ли не с гордостью. — Она защитила мою жизнь, тем самым подставив свою.       — Когда пациент рискует жизнью для защиты своего психотерапевта — это не меньшая проблема, чем когда он посягает на эту же самую жизнь, — с осторожной строгостью отметила доктор Дю Морье, что тем временем боролась с травмирующими воспоминаниями о своём погибшем пациенте, которым неблагоразумно было придаваться при Лектере.       Тот же отвечал с выраженной солидарностью, пока глаза его выдавали сардонический блеск:       — Нам с Вами теперь знакомы обе крайности, — несомненно, он намеренно давил на то самое, чего Беделия старалась избегать.       — Только Вам, — холодно отчеканила она. Несмотря на её попытки блокировать проницательность Лектера, ему по-прежнему удавалось считывать её состояние.       — Так вот, — как ни в чём не бывало продолжил он, — совсем недавно Кейтлин делилась со мной, что с ней начали происходить «странные перемены», которым она не находит ни точного определения, ни объяснения. Её тревожат бессвязные образы.       — Хотите сказать: она подвержена галлюцинациям? — признаться, Беделия не до конца понимала, что он имел ввиду.       — Я предполагал это — по большей части из-за её опыта в употреблении психотропных препаратов. Мы знаем, что зависимые часто страдают искаженным восприятием реальности, что обусловлено процессом деградации в мозгу, — Ганнибал чрезвычайно легко и непринужденно делился фактами, компрометирующими третье лицо, чем поражал своего доктора. Причина же, по которой он так свободно изъяснялся, была очевидна, и Лектер сам её озвучил: моральные взгляды и профессионализм не позволили бы доктору Дю Морье распространяться о содержании, каким бы он ни было, этих бесед. Ганнибал, безусловно, активно злоупотреблял её устоями. — Одно меня смутило, когда я размышлял о её иллюзиях, как следствии посттравматического синдрома: Кейтлин, чаще остального, жаловалась именно на диссонанс чувств. Одно время её одолевает жестокость, другое — сострадание. Последнее, выяснилось, уже начало препятствовать ей в исполнении служебных обязанностей.       — Диссоциация часто возникает вследствие посттравматического синдрома, — поддержала Беделия, меж тем с неудовольствием подмечая, что их разговор всё же приобретал черты разговора двух коллег. — В Кейтлин стрелял её коллега, и, несмотря на то, что он не желал её убивать, факт угрозы жизни неизменен — этого достаточно для запуска защитного механизма. Её жалобы на чувство раздвоенности дают основание полагать, что она больше не желает участвовать в собственной жизни. Симптомы диссоциации в её случае достаточно выраженные — это характерно для патологии… Вы столкнулись с той же угрозой, но Ваши защитные механизмы урегулированы, и функции их остаются в пределах нормы, — собственные умозаключения встревожили Беделию, но своего волнения она Ганнибалу не выдала, сохраняя непричастный вид.       — Чувство раздвоенности, как Вы сказали, бывает побочным явлением в том числе и клинической смерти, которую Кейтлин переживала не раз, — это, думается мне, объясняет сложность её состояния в сравнении с моим после случившегося с нами обоими.       Беделию настигло предчувствие, будто бы Ганнибал тем самым оправдывал то, что сам неестественно скоро оправился от событий, из-за которых в его ближайшем окружении образовалось множество жертв (кто-то утратил физическое и психическое здоровье, кто-то — свободу, а кто-то и вовсе расстался с жизнью), — это предчувствие только усугубляло беспокойство доктора Дю Морье.       Инцидент, травмирующий Кейтлин, произошёл относительно недавно. Могли ли элементарные защитные функции её психики за такой короткий срок развиться до того, что теперь их по всем признакам следовало расценивать, как патологию? У доктора Дю Морье были сомнения на этот счёт. И, да, в каких условиях они развивались?.. Такие выраженные симптомы, которые уже не могли игнорироваться и самим индивидом, чаще всего возникали на фоне именно что длительной угрозы жизни, или же продолжительного стресса.       В ходе различных многолетних исследований было зафиксировано, что диссоциацией и схожими синдромами страдали лица, подвергаемые физическому и психологическому насилию, а также ограничению человеческой свободы (к примеру, жертвы заключения в концентрационных лагерях). При всём уважении к работе мисс Эрли (которая, безусловно, подразумевала множество рисков и стресс), Беделия не могла сказать, что жизнь Кейтлин в общем и целом была настолько тягостной, чтобы приравнивать её к существованию в конц-лагере. Однако, вредность окружения, в котором проходила её реабилитация, было сложно оспорить, потому как прогресс её психических отклонений был очевиден — по крайней мере такой вывод складывался из рассказа Ганнибала.       В дополнение ко всему прочему, у Беделии были подозрения (или же нечто большее…), что Ганнибал, не являясь психотерапевтом Кейтлин, но и не отказавшись от своих врачебных прав на неё, был не особенно нацелен на её выздоровление. Ещё больше Беделию настораживало другое: было достаточно прецедентов, когда в сознание пациентов с высокой гипнабельностью «подселяли» определенную субличность — обычно подобная практика была направлена на благо самого индивида, для коррекции высших функций его психики, и такие эксперименты производились в том числе под надзором сотрудников правоохранения. Однако же, что мешало кому-нибудь, кто обладал достаточными знаниями и навыками, использовать ту же методику в личных интересах?..       Доктор Дю Морье, к своему сожалению, могла сказать, что обладание кем-то, заинтересовавшим его в силу каких-то своих особенностей, было для Ганнибала важным условием, без которого жизнь его становилась блеклой и монотонной. Человек же, претендующий на яркие впечатления и глобальные идеи, но скучающий за неимением таковых, не поскупился бы ни на какие средства, чтобы найти и завладеть тем, что вновь расшевелит его нервы.       — Кроме прочего, я замечал за ней и признаки избирательной амнезии, — тем временем вспоминал Ганнибал. — Они имели место быть и до инцидента с нападением Уилла.       — Вы работаете с Кейтлин уже больше полугода. Что за это время Вы успели предпринять в пользу ремиссии?       — Увы, до сих пор мы обходились одними беседами. У меня были сомнения насчёт её диагноза, и с моей стороны было бы безответственно рекомендовать ей медикаментозное лечение, опираясь лишь на симптомы. Клиническая картина прояснилась бы, если бы Кейтлин охотнее говорила о своём прошлом, но это ей удаётся не всегда.       — Картина прояснится и в том случае, если Вы проведёте специальное тестирование.       — Я подбираю подходящие тесты. Не хочу волновать её диагнозом до тех пор, пока тот не будет подтвержден.       — Почему бы Вам не направить её в клинику для полного обследования?       Выражение лица Ганнибала едва заметно переменилось. Беделия поймала тот миг, когда в его глазах секундно вспыхнула жадность. Своё бездействие Лектер, естественно, объяснял другим:       — Кейтлин сбежала из клиники, где проходила её послеоперационная реабилитация, не дождавшись даты выписки, назначенной врачами. Боюсь, её не удастся так скоро уговорить лечь в другую.       Ганнибал не мог не понимать, что его рассказ, содержащий много странных условностей, заставит доктора Дю Морье запастись свежими сомнениями, касательно его лучших качеств, которым слепо доверялись другие. Беделия знала, что Лектер ничуть не нуждался в том, чтобы привлекать к проблеме мисс Эрли кого-то ещё, потому что был способен самостоятельно во всём разобраться. Ганнибал Лектер был последователен во всех своих проявлениях — стало быть, существовала иная причина, из-за которой он так настойчиво посвещал в свои дела с Кейтлин доктора Дю Морье. Последняя, к своему ужасу, догадалась, что своей открытостью он попросту в очередной раз проверял её.       Ганнибал стремился изучить масштабы её интеллекта, чтобы на будущее что-то просчитать для себя; и самая тихая, мимолётная мысль о том, что у него могли быть хоть какие-нибудь планы на неё, до обморожения холодила душу. На протяжении всего сеанса он был бдителен по отношению к Беделии и её реакциям. Практически не отдводил своих проницательных глаз от неё, будто выгадывал миг, когда на неё лице во всех красках отобразятся выводы, сделанные на основе рассказанного им же. Похоже, он хотел определить: насколько силён и гибок её разум, и способен ли он выстроить целостную картину помыслов Лектера.       Беделия с бесцветным и молчаливым ужасом понимала, что, проявив себя человеком простого склада ума (каковой она не являлась), навлечет на себя, быть может, ещё большую беду. Ганнибал разоблачал любую фальш, и, думала Беделия, чьи-либо наглые попытки накормить его несуразной ложью не забывались им. Потому-то доктор Дю Морье и поддерживала все темы, задаваемые Лектером, — что, впрочем, нисколько не облегчало её положения. А положение было безвыходным — когда и молчание, и сговорчивость в равной степени сулили ей неприятности.       Продолжая этот диалог (так, как если бы общалась с любым другим пациентом), она всё же старалась ничем не выдавать своего подлинного впечатления от, пугающих подтекстом, речей Ганнибала. И, не будь перед ней Ганнибал Лектер, эта игра вполне бы удалась. Беделия прекрасно контролировала свою мимику, контролировала голос; умела сохранять спокойную открытую позу, не позволяя языку тела рассказывать о том дискомфорте, который она на самом деле испытывала, оппоненту; даже дыхание её оставалось ровным и томным — словом, разум и тело доктора Дю Морье были приручены и воспитанны в гармонии между собой. Однако Ганнибал всё равно каким-то образом вычислял её истинные реакции. Иногда Беделии казалось, что он вычислял её эмоции чуть ли не по запаху, когда в её крови происходил всплеск кортизола и адреналина; запах страха он различал среди прочих, не позволяя ни ароматному молочку для тела, ни французским духам себя обмануть, — и тогда почти что с голодом смотрел на неё, нисколько этого не скрывая. «Голодные» взгляды были знакомы Беделии, она часто испытывала их на себе, ловила безупречным телом. Но все они несли ярко-выраженный сексуальный подтекст, тогда как этот был другим…       — Вы сказали, что хотели бы исправить ошибку, которую совершили в отношении Уилла Грэма. Тем не менее, с Кейтлин в данное время допускаете ту же, — размеренно говорила Беделия, уже и не думая взывать к моральной стороне Лектера, у которого, очевидно, было собственное извращённое представление самой морали. Но уповала на его практичность и базовую потребность в безопасности. — Она, насколько мне известно, всё ещё является действующим агентом бюро, а, значит, имеет право на ношение оружия. Временами её ведут низшие чувства — такие, как жестокость. Если таким образом о себе заявляет второе Я, риску подвержены все в её окружении, в том числе и Вы, Ганнибал. Вы рискуете пережить нападение ещё одного пациента, пускай и бывшего.       Беделии показалось странным следующее наблюдение, но что-то в Ганнибале будто бы садомазохистически среагировало на идею страданий от рук пациентки — это было видно по тому, как принимающе расправился его, и без того ровный и внушительный, стан, а во взгляде отозвалось стремление к неравной борьбе. Когда же он заговорил, ничто в его тоне больше не обличало тех страстей:       — Кейтлин для меня не опасна.       — Вы так верите в это? — со скепсисом поинтересовалась Беделия, слегка прищурив глаза.       — Разумеется. Моё влияние на неё сильнее того, что я имел на Уилла.       То, какими средствами Ганнибал добился этого влияния, доктор Дю Морье уточнять не стала. Однако решила озадачить Лектера другим — более личным, но и, как виделось ей самой, более невинным вопросом.       — Вы ведь не влюблены в неё, Ганнибал, — с утверждением произнесла Беделия, замечая, как его лицо покинули и те поддельные эмоции, оставляя его совершенно нечитаемым. — Тогда почему не откажитесь от идеи самостоятельно справляться с её недугом и не направите Кейтлин в реабилитационный центр, где ей будут доступны все соответствующие мероприятия? Дело в чувстве долга, которое Вы испытываете перед Джеком Кроуфордом?       — Да, но не только… — Ганнибал сделал глубокий ровный вдох и принялся объяснять сложную цепь взаимосвязей: — Перед самой Кейтлин у меня тоже есть определенные обязательства. Я не рассказывал, но она успела проникнуться трагичной судьбой Эбигейл так же, как и я. Если что-то из недалёкого прошлого и послужило причиной для осложнений в её состоянии, то это — внезапная утрата важного объекта, коим для Кейтлин являлась Эбигейл. Я должен сам помочь ей выйти из состояния, к которому косвенно её и подтолкнул, вовремя не позаботившись об Эбигейл.       — Если расстройство, которое мы с Вами сегодня обсуждали, подтвердится, — это состояние, с которым Вы планируете работать в одиночку, может стать критичным. Вы должны это понимать, если действительно нацелены на выздоровления Кейтлин. Диссоциация и, сопутствующие ей, деперсонализация и амнезия уже препятствует ей в трудовой деятельности, как Вы сказали. Но уже скоро они могут существенно снизить качество самой жизни, когда и элементарные задачи становятся непосильными.       — Я не исключаю, что однажды возникнет необходимость прибегнуть к госпитализации — уверяю, в этом случае я лично приму все меры, чтобы оградить Кейтлин от общества и обезопасить её от неё самой, — Ганнибал опустил взор, взглянул куда-то сквозь Беделию и впервые за беседу так долго игнорировал её лицо. На его собственном показалась какая-то эмоция, которой доктор Дю Морье не находила определение, но, подумала: если бы могла попробовала чувства Лектера на вкус, те, непременно, напомнили бы ей некий горький десерт. Он вновь заговорил, будто бы прибывая в подобии осознанного транса, настолько смиренным и умиротворённым звучал его голос: — Если предположить, что одна из её субличностей подражает поведенческим паттернам другой личности, существовавшей в действительности, но на сегодняшний день мертвой, — это могло бы объяснить тягу к саморазрушению; субличность стремится повторить опыт первоисточника. Я, находящемуся ниже уровня бодрствования, важно довести дело до конца…       Беделия поверженно прикрыла глаза, всего на долю секунды — одно моргание —, и внезапно обнаружила, что за время беседы с Лектером невероятным образом позабыла, что находилась в собственном доме. Присутствие Ганнибала в этих стенах делало их чужими, безликими и враждебными. Её кабинет, на фоне которого, как на фоне, специально выстроенных для него, декораций, выступал Ганнибал, казался невнятной иллюзией. Реален был только он — этот человек (человек ли?..), искусно маневрирующий между ловушками ФБР и прочими опасностями; примиряющий разные немыслимые личины — то одну, то другую. Беделия сочувствовала всем, кому не посчастливилось завладеть его вниманием. Он готов был обложить объект своей одержимости сотнями роз, но ни разу не заботился о том, что уколы их шипов будут неустанно ранить несчастного…       Когда Беделия была молода, она с большой (но странной для её возраста, пола, статуса — чего бы то ни было) охотой изучала неблагополучные районы своего города. Опасные путешествия её совершались, разумеется, в тайне от семьи, принадлежавшей, как было принято говорить тогда, местной интеллектуальной элите.       Юная Бонни, как её называли однокурсницы из женской академии, без страха, но не пренебрегая мерами предосторожности, ловкой бесшумной тенью склонялась среди обшарпанных зданий, разворованных магазинов, неработающих уличных фонарей и пабов — так называемых, человеческих свалок. С научным интересом, развитым не в соответствии с возрастом и обогнавшим его, она изучала местный контингент. В тот же период узнала множество хлёстких ругательств, о существовании которых не подозревали люди из её обычно окружения — в настоящем времени сама иногда прибегала к ним, но исключительно наедине с собой.       Наблюдая за всеми теми людьми, чья жизнь так отличалась от её собственной и ей подобных, Бонни решила, что первопричиной их несчастий и их же злодейств была малообразованность. «Только человек, знающий катастрофически мало о мире — о своей обители —, и о себе самом, способен на такие бесчинства…» — думала она.       Бонни не столько осуждала их, сколько хотела исследовать, понять. Она была уверена, что ответы на сложные вопросы скрывались в простых вещах, а быта проще, чем у тех людей, было не найти. Она никогда не страшилась заглядывать внутрь себя самой и с детских лет знала о, присущем ей, влечении ко злу — она со страстью говорила с Ним и о Нём.       Тогда родилась её первая догма: злодей, познавший науку и искусство, был, по мнению наивной Бонни, менее опасен, чем невежда с той же злодейской сущностью внутри. Находила она и (не столь же необходимые для догмы, но важные для себя самой) обоснования, почему первый уступал второму в отношении того урона, который оба, так или иначе, причиняли миру. Бонни объясняла себе это так: зло организованное несло меньше разрушений зла хаотичного, представители которого уничтожили всё и всех без разбора, — но так думала Бонни. У Беделии же были иные представления на этот счёт.       Сколь бы отвратительными, невежественными, бездушными и попросту пошлыми не были те люди из «низшего» общества, — их злодеяния оставались примитивными, бездарными и, соответственно, в каком-то смысле даже безобидными. Да, они были способны избить, изнасиловать и умертвить — истерзать плоть —, но надругаться над личностью и душой так, как это мог бы сделать человек учёный, им было не по силам.       Они походили на неосознанное кровожадное зверьё. Но сколько здравомыслящих поклонников шоу, наподобие «Animal Planet», не дрогнув ни единым мускулом, смотрели обыкновенное представление поедания хищником травоядного — мало, кто ужасался такому зрелищу, потому как воспринималось оно как нечто естественное и продиктованное самой природой. Инстинкты мог приручить только разум, и примитивная жестокость тех, чей разум был слаб, едва ли шокировала Беделию. Такая жестокость была предсказуема и понятна ей.       Однако всё выше сказанное не имело отношения к первой группе интеллектуальных злодеев. Познавшие разные науки, виды искусства и деятельности, такие эрудиты обладали насмотренностью; воображение их было богатым, благодаря широкому ряду ассоциаций, но искушённым. Чем больше они узнавали, тем меньше вещей и явлений могло их поразить искренне и глубоко — меж тем аппетиты их только росли. Дефицит ярких, будоражащих впечатлений стирал для них всякие грани дозволенного. Именно они, в отличие от второй группы, шли против природы, когда использовали, дарованный им, разум не по назначению…       В заключение, такие, как Ганнибал Лектер — несомненно, представитель первой группы —, были опаснее кого бы то ни было, потому как упомянутые воображение, насмотренность и эрудиция делались в их руках чудовищным многофункциональным оружием. В тайных знаниях, подлинным предназначением которых было вести человечество к всеобщему благу, они черпали вдохновение для своих пыток. Определённо, человек, не знакомый со священными текстами, не распял бы свою религиозную жертву, после иронично оправдывая свой проступок словами, что, подарив ей смерть, подобную смерти её идола, тем самым совершил добродетель. Пытки, направленные на подчинение и унижение не только тела, но и души, — вот, что в действительности ужасало Беделию. И перед собой она видела человека, способного на всё это, — чудовище, которого она боялась —, и знала: такой, как она, его не сразить. Единственный, кто мог остановить Ганнибал Лектера, — человек, максимально приближенный к его образу мысли, но своим сознанием ещё не до конца погрязший в чёрных замыслах. И, похоже, Беделия знала такого человека — была заочно знакома с ним.

***

      Беверли навещала его чаще кого бы то ни было, и то, что все эти визиты до сих пор не прекратились, давало Уиллу понимание, что продолжались они с молчаливого дозволения Джека. Самолично просить помощи у профайлера он по понятным причинам не решался. Так или иначе, эти визиты Бев говорили о том, что поведенческий отдел всё ещё нуждался в Грэме, а тот был не настолько горд и озлоблен (по крайней мере не на всех), чтобы из принципа отказать. К тому же, как это ни странно, консультирование агента Катц помогало ему сохранять рассудок в неволе и не отступать от своей правды. Если уж его разуму до сих пор доверяли другие, почему бы не доверять ему самому?..       Сегодня Беверли была особенно взволнована чем-то. Уилл чувствовал её сметение и страх перед чем-то; страх неосознанный, скорее инстинктивный, который она сама себе не могла объяснить — так бывало, когда в непроглядном лесу под твоей же ногой надломилась сухая ветвь.       Уилл давно окончил свой рассказ о «колористе», послушно вернул все материалы дела Бев, но она не спешила уходить. Похоже, что хотела поговорить о чём-то…       — Ты скажешь, или мне угадывать твои мысли? — с каких пор он начал изъясняться в таких язвительных тонах? Наверное, с тех пор, как его собственная жизнь обернулась для него чёрной жестокой шуткой.       Беверли криво ухмыльнулась — беззлобно, больше самокритично.       — Не знаю, с чего начать…       Уилл, спрятав освободившиеся руки в карманы, бесцельно прошёлся по камере.       — С чего-нибудь начни. Чилтон строго следит за порядком посещений, и что-то мне подсказывает, что он не подарит нам лишний час.       Ещё какое-то время потоптавшись на месте, Беверли, пренебрегая правилами клиники, переступила черту и приблизилась к решеткам. Грэм ещё до того, как она начала говорить, понял, что предметом этого разговора станет что-то личное.       — После того, как вас с Кей доставили в Балтимор, Джек поручил мне приглядывать за ней, заниматься вопросами, касающимися её прибывания в клинике. Сам он этим заняться не мог, были другие дела, — Уилл напряжённо, совсем невесело улыбнулся; знал он, какими другими делами был отягощён Джек. — Через неделю врачи из Миннесоты прислали мне анализы, которые были взяты у Кей перед операцией. У неё под ногтями обнаружили частицы крови… — Беверли замялась, будто взвешивала для себя: стоило продолжать или нет, — перевес оказался в пользу продолжения. — Не её крови, — с мрачным выражением уточнила она. — Я проверила: Ганнибалу те обрацы тоже не принадлежат. Кому — пока не выяснила.       — Результаты стали известны тебе почти что два месяца назад, — размеренно говорил Уилл, ничем не выражая своего отношения к услышанному, — но, по всей видимости, Джеку о них ты до сих пор не сообщила — это на тебя не похоже.       Тень недовольства собой тяжёлой травмирующей поступью прошлась по лицу Беверли. Уилл попал в точку — быть может, потому, что сам страдал тем же бездействием, когда имел возможность наказать агента Эрли.       — Я хочу во всём разобраться перед тем, как сдавать Кей Кроуфорду. Джек давно сомневается в ней… Любое недоразумение может обернуться для неё серьёзными неприятностями на работе. По-моему ей проблем и так хватает.       — «Недоразумение»? — не без иронии повторил Уилл. — Ты так себе это представляешь?       Беверли нахмурилась, почти с претензией бросая ему:       — А ты представляешь иначе?.. Это же Кей… Я допускаю, что в Миннесоте она могла разругаться с кем-то до драки. Но стоит ли драка того, чтобы сообщать обо всём Кроуфорду?.. Я не знаю, что конкретно произошло с вами в Миннесоте, и каким образом Кей оказалась между тобой и Лектером, но я знакома с ней дольше тебя. Да, она бывает груба и агрессивна, даже может казаться жестокой, но всё это — издержки её темперамента, — конечно, думал Грэм, они все ошибались насчёт агента Эрли именно потому, что привыкли оправдывать её поведение особенностями натуры. Всё верно, Кей вела себя импульсивно, бесцеремонно и временами была черезчур откровенна — казалось, такой человек не способен что-либо подолгу таить за душой. Увы, даже сам Уилл поверил этой её непроизвольности… однако он прозрел. Беверли, которой, рано или поздно, тоже предстояло прозреть, пока что продолжала линию защиты: — Я знаю Кей другой… Если она и стала относиться предвзято к людям, то только оттого, что на протяжении нескольких лет, как и мы все, наблюдала как те самые люди жестоко и несправедливо обходились друг с другом.       Уилл отвернулся от Беверли, взгляд которой, тяжёлый и взывающий к пониманию, отвлекал его. Может он ошибался, и она, действительно, знала Кей лучше него?..       Всё то время, пока он находился в заточении, Уилл не мог избавиться от злости на бывшую напарницу. Нет, злился он на неё отнюдь не за то, что она косвенно поспособствовала его аресту. Уилл не мог видеть Кей, не мог слушать её и говорить с ней, не испытывая при том внутреннего брожения токсичных разрушительных чувств, из-за её бездействия; она знала, на что способен Ганнибал, но не предприняла ничего, чтобы обезопасить от него Эбигейл, к тому же, вмешалась в их с Лектером дела, тем самым отложив месть самого Уилла на неопределенный срок…       Если же Кей и вовсе, как ему думалось поначалу, помогала Ганнибалу непосредственно в процессе расправы над Эбигейл… Этот сюжет представал перед Уиллом в самых чудовищных, самых изнуряющих кошмарах. Он пытался нажать кнопку «стоп», и не мог. В тех кошмарах эти двое нападали на Эбигейл, верившую в их защиту и поддержку, и, пока одна держала её, другой — истязал, живьём рассекая плоть лезвием… нет!.. Ему нельзя было это вспоминать, снова воображать… Не ради себя, ради Эбигейл. Его рассудок всё ещё был уязвим, а Грэму следовало быть в здравом уме, чтобы окончить начатое в доме Хоббса…       На днях вне очереди заявился мистер Брауэр — адвокат Уилла, которого тот несколько недолюбливал за излишнюю эксцентричность и, плохо скрываемое, желание прославиться за счёт громкого судебного процесса. Но, откровенно говоря, никакой другой адвокат не хотел браться за «гиблое дело Уилла Грэма». Итак, Брауэр, вместе со всем своим энтузиазмом, поспешил сообщить своему подопечному, что с ним связалась мисс Эрли и изъявила желание во время суда выступить на стороне защиты. Реакция Уилла, как и его ответ, были для него самого до пошлости предсказуемы. Однако, само по себе, — то предложение его отрицательно поразило. Неужели Кей на самом деле полагала, что он охотно согласится, чтобы его интересы представляла личность, к которой у него не осталось и грамма доверия?.. Такое нелогичное и непоследовательное поведение заставило Уилла второй раз усомниться в её вменяемости. Первый раз случился ещё в доме Хоббса, когда Кей безумно твердила, что ей всего-навсего хотелось увидеть мёртвое тело Эбигейл. Так помешаться мог разве что скорбящий… скорбящий убийца?       Уилл устало растёр лицо обеими ладонями и снова устремил на Беверли свои, слезящиеся из-за трения, глаза.       — Почему ты не поговоришь об этом с самой Кей? Пускай развеет твои сомнения.       Действительно, почему?.. Почему он сам не поговорил с Кей, когда та удостоила его своим спонтанным визитом? Вопросов у него к ней было не меньше, чем у Беверли, и шанс задать их он упустил. Упустил осознанно. Уилл помнил, что один её вид заставил его испытать смесь презрения и жалости к напарнице. Первое было закономерно, а вот жалость — ей не следовало быть, но она происходила из чувства вины, которое Грэм не мог усмирить даже напоминанием, что Кей сама подставилась под его пистолет.       Уилл не мог заговорить с ней, предугадывая, что она была не готова открыться ему, что-то до сих пор препятствовало ей в этом. Кей пришла тогда без цели, даже если сама была уверена в обратном, и её визит оказался бесполезен для обоих.       Уилл думал, что мог бы спровоцировать Джека на то, чтобы тот лично занялся «выбиванием» правды из своей подчинённой, но этот процесс означал бы полное разоблачение Кей. Грэм с горечью обнаружил, что в отношении напарницы оказался столь же сентиментален, сколько и Катц. С недавнего времени его не отпускало предчувствие: если Эрли и участвовала в преступлениях Ганнибала, то, возможно, делала это не совсем добровольно — это, конечно, нисколько не отменяло того, что Уилл не мог ей доверять.       — Не могу. Точнее, мне до сих пор не удалось поговорить с ней наедине, — Беверли с неприкрытым сожалением отвечала на вопрос, о котором Грэм успел забыть из-за своих размышлений, опережающих содержание их беседы. — После всего Кей стала вести себя ещё отстранённей… Насколько я знаю, постоянно она общается только с…       — …с Ганнибалом, — закончил вместо неё Уилл. — Тебе не кажется странным, что они так внезапно поладили?       Беверли уже было открыла рот, но тут же замешкалась с ответом.       — Их взаимодействие поддерживает Джек, — с некоторой неуверенностью произнесла она.       Однако Уилл едва ли её слушал, вспоминая, как в театре, во время расследования убийства тромбониста — Дугласа Уилсона —, Кей делилась с ним своим нежеланием продолжать работу с Лектером. Уилл понимал, что тогда допустил ошибку, не поддержав напарницу и списав её жалобы на личную неприязнь к доктору. Но, если она уже к тому времени знала о преступлениях Ганнибала, или хотя бы подозревала его, почему открыто не заговорила об этом? Сама разделяла его «увлечения»? Но в таком случае ей незачем было гнать Лектера из бюро. Вариант, что тот шантажировал её, всё больше походил на правду. Какие же тайны имелись у Кей Эрли, узнав которые, Ганнибал заставил её раз и навсегда замолчать?..       Шантаж, а, может, и что-то большее… У Грэма также были подозрения, что Ганнибал оккупировал не только окружающее пространство Кей, но и её сознание — уж на это он был вполне способен. Не без участия Чилтона, теперь Уилл знал, что Ганнибал умел весьма незаметно манипулировать чужим сознанием, как в случае с самим профайлером, когда доктор на протяжении долгого времени злоупотреблял его состоянием, вызванным органическими поражениями мозга. Слабостью Уилла оказался вирусный энцефалит. Что же ослабило Кей?..       — Послушай, — прервав размышления, выводы из которых только усложняли его представление о происходящем, Уилл прижался к решётке вплотную, отчего Беверли отнюдь отступила назад и покосилась на его руки, судорожно сжимающие прутья клетки. — Веришь ты мне, или нет, но Ганнибал — убийца, и Кей покрывает его.       Беверли поморщилась в ответ на его волнительный шёпот.       — Безумие… Зачем ей это?! — воскликнула она, но внезапно засуетилась, как если бы готовилась уйти. — Хорошо, ты прав. Мне стоит поговорить с ней самой…       — Нет! — строго прервал её Уилл, забеспокоившись, что она действительно уйдёт с намерением, чреватым для неё худшими последствиями. — Не спрашивай её ни о чём, и ничем не выдавай нашего разговора. Беверли, — вкрадчиво заговорил он, заклиная Бев, чтобы та приняла во внимание каждое его слово, — Ганнибал опасен и он имеет влияние на Кей. Через неё он может узнать, о чём говорим мы с тобой.       Беверли зажмурила глаза, тряхнув головой — новая информация плохо переваривалась ею. Наконец она вновь обратила взор на Грэма и возбуждённо проговорила:       — Кей презирает Ганнибала! Он раздражал её с самого первого дня, как только начал работать с нами! Если бы она знала что-то, что могло бы ему навредить — непременно, воспользовалась бы этим!       — Не теперь, — с досадой протянул Уилл, понимая, что пока ещё было не время объяснять Беверли, что нынешняя Кей была не столько враждебна к Лектеру, как они все привыкли думать. — Если ты хочешь помочь Кей, продолжай искать доказательства против Ганнибала. Иначе, рано или поздно, её пропишут по соседству со мной.

***

      — Повтори.       — Ты всё прекрасно расслышал.       — Да, пожалуй… — Ганнибал опустил на столик поднос с кофе, попутно бросая мрачные неодобрительные взгляды на Кейтлин, которая бесцельно расхаживала вдоль окон в его кабинете — от одной стены к противоположной, и обратно. Забрав одну из чашек, доктор вернулся к своему креслу, но погружаться в него не стал; решил задержаться на ногах. — Однако же, мне до сих пор непонятно: ты осуждала Эбигейл за намерение сотрудничать с Фредди Лаундс, а теперь поступаешь тем же образом.       — Я ещё не дала ей точного ответа, — отмахнулась Кейтлин, не прерывая ни на секунду свою беспокойную цикличную ходьбу. — Если соглашусь, она, так сказать, в качестве прединтервью пришлёт мне вопросы, ответы на которые я обменяю на её помощь.       — Ты не подумала о том, что прежде, чем встречаться с мисс Лаундс, разумнее было обсудить возникший инцидент со мной?       — О!.. — с возмущением воскликнула Кейтлин, на ходу разводя руки. — Прости, я была не в том состоянии, чтобы рассмотреть все «разумные» варианты! Я хотела как можно скорее узнать, как эти чёртовы фотографии оказались перед моим порогом!.. — остановившись, она перевела дыхание и заговорила спокойнее: — Я звонила тебе, но телефон не отвечал.       Дождавшись, когда кофе немного остынет, Ганнибал с тихим домашним удовольствием попробовал его и лишь после удосужился объяснить:       — У меня было много пациентов. Но, если бы ты сообщила мне обо всём лично, я бы договорился с кем-нибудь из них и уделил бы твоему вопросу должное внимание.       Кейтлин отошла от окон, остановилась позади кресла, расположенного напротив доктора, и, обхватив обеими руками спинку, начала раскачиваться вместе с ним взад-вперёд.       — Что уже об этом говорить… — озабоченный блестящий взгляд её забегал по потолку.       Ганнибал в задумчивости заглянул в свою чашку и степенно напомнил:       — Ты не сказала: что же изображено на тех фотографиях?       Кейтлин сморщилась — не столько из-за любопытства доктора, сколько из-за того, что отныне любое упоминание неких фотографий провоцировало в ней болезненную нервозность. Резким движением расстегнув свою куртку, она достала из-за пазухи стопку мятых фотографий и, небрежно бросив её на стол рядом с подносом, продолжила раскачиваться на своём «аттракционе».       — Нэнси Уолш, — с волнением пояснила.       — Твой осведомитель, — вспомнил Ганнибал, опускаясь в кресло. Вернув свою чашку на поднос, он одним плавным движением собрал освободившейся рукой, разбросанные на столе, фото.       Кейтлин продолжила свой рассказ, изредка поглядывая на доктора, будто пытаясь предугадать его реакцию на увиденное:       — Фредди упоминала её, когда мы ужинали у тебя, поэтому я решила первым делом навестить эту болтливую суку.       Ганнибал медленно листал фотографии, со всем вниманием изучая изображения на них. Место, где происходила съёмка, находилось между двумя, тесно прилежащими друг к другу, зданиями; внешний вид тех самых зданий наводил на мысль, что последний раз реставрировали их ещё в прошлом веке — стало быть, тело было обнаружено где-то на окраине города.       Нэнси Уолш оказалась девушкой с нездоровой худощавой фигурой, короткими каштановыми волосами, однако с крайне миловидными чертами лица. Миловидность их прослеживалась, даже несмотря на побои, несомненно, уродующие её. Избитое тело девушки было замотано в кокон безвкусного пёстрого пледа и обтянуто чёрной широкой изолентой. Ганнибал пригляделся, с неопределенным чувством отмечая, что на вид убитая девушка была ещё моложе, чем Эбигейл. Сейчас, три года спустя, она, вероятно, была бы её ровесницей.       Один глаз Нэнси был не виден из-за большого отёка, распространившегося по всей правой стороне лица; второй же — карий, как выяснилось, — остался распахнутым, но стеклянный взгляд его было завален в пустоту.       Из-за большого количества травм и увечий было сложно что-либо установить с точностью, но Ганнибал всё же осмелился предположить, что причиной смерти стало повреждение средней менингеальной артерии вследствие перелома костей в области птериона. Однако следующее изображение, фиксирующее огнестрельное оружие на месте преступления, не совпадало с заключением доктора.       — В неё стреляли? — сосредоточенно поинтересовался он.       Кейтлин с нейтральной интонацией, не выражающей ничего, ответила:       — Нет… Смерть от побоев, — она спрятала глаза, опуская их куда-то на свою грудь. Но Ганнибал видел, как содрогнулось её горло под водолазкой от нервного сглатывания.       Подводя итог, доктор Лектер мог добавить, что это убийство ни в коем случае не претендовало на звание произведения искусства. Исполнено оно было с расчётом, но не без вторичной цели — в процессе жестоко позабавиться.       Аккуратно сложив фотографии, — словно бы этими бережными касаниями выражал сочувствие покойной —, Ганнибал направил прямой пронизывающий взгляд на беспокойную фигуру перед собой.       — И какое отношение к этому имеешь ты? — спросил он, уже предполагая правильный ответ.       Кейтлин прерывисто вздохнула, уклоняясь от конкретики.       — Нэнси была моим информатором — тебе это уже известно. При желании любой из моих неприятелей может привлечь мою персону к произошедшему с ней, — пролепетала она.       — Допустим… — кивнул Ганнибал, на деле ничуть не удовлетворенный прозвучавшим ответом. — Что насчёт мисс Лаундс?.. Она убедила тебя, что непричастна к этому?       — Да.       — И ты, действительно, поверила?       — Тебе этого не понять, но, знаешь, некоторым тяжело даётся ложь под дулом пистолета, поэтому у меня нет причин не доверять Лаундс в этом вопросе… Справедливости ради, её пистолет был направлен на меня — так, что у нас состоялся весьма откровенный разговор.       — Какую же помощь предложила тебе мисс Лаундс? — заведомо не одобряя эту идею, спросил Ганнибал, периодически отвлекаясь на руки Кейтлин, которая своими ногтями успела изрядно исполосовать кожаную перетяжку его кресла.       — Помнишь, в ночь, когда Ларсен проник в мою квартиру, ты звонил мне — сказал, что Джеку стало известно о моём независимом расследовании пропажи Шортер и других?       — Разумеется, помню…       — Вот!.. — излишне возбуждённо воскликнула Кейтлин. — А я «благополучно» забыла об этом из-за всей той чертовщины, что случилась после… Но теперь… Ты узнал, от кого Джеку стало известно о моих вольных похождениях?       — Боюсь, что нет, — сообщил доктор, отчего она обречённо потупила взгляд. — Полагаю, до Джека дошли лишь слухи…       — Я так и думала… В любом случае, хотелось бы знать, кто распространял эти слухи, — вновь оживившись, Кейтлин оторвала одну руку от кресла, наконец-то прекратив терзать его. Ганнибал беззвучно усмехнулся, со снисходительной полуулыбкой поглядывая то на её, искажённое гневом, лицо, то на указательный палец, который она угрожающей выставила перед собой. — Я знаю: кто-то копает под меня… Он сдал меня Джеку, он же подбросил и фотографии.       Доктор Лектер невозмутимо поинтересовался:       — У тебя уже есть предложения: кто?       Кейтлин вслух поразмыслила:       — Кто-то из моего отдела — я чувствую это… Но точно не Бен.       — Бен?       — Я назначала его заместителем, когда Джек предложил вернуться.       — Почему ты уверена, что автор «посылки» не он?       Кейтлин хитро оскалилась и с какой-то внезапной новоявленной хищнической грацией обошла кресло сбоку и облокотилась на него.       — У него есть веское основание хранить преданность мне, — снова не вдаваясь в подробности, заверила она.       Ганнибал улыбнулся своей универсальной восковой улыбкой, поддержав новое настроение Кейтлин, которой, очевидно, особенное удовольствие доставляли воспоминания о бывших коллегах, стеснённых рамками, которые она же и установила       Помимо прочего, доктор отметил, что инцидент с фотографиями в каком-то смысле благоприятно повлиял на Кейтлин, ободрив её. Увлекшись поисками предателя, она тем самым отвлеклась от мыслей об Эбигейл. Угроза в настоящем временно вытеснила скорбь по прошлому.       — Присядь, — предложил доктор.       Кейтлин, оттолкнувшись бедром от спинки кресла, послушно разместилась напротив Лектера, но продолжила буйствовать:       — Я найду этого предательского ублюдка, найду!.. — повторяла она самой себе, словно бы программировала себя на дальнейшие поиски; руки её непроизвольно потянулись к шее, начали нервно расчёсывать её.       Ганнибал, почувствовав, добравшийся до него, запах железа, посоветовал ей успокоиться.       — Мы решим этот вопрос. Для этого не обязательно привлекать Фредди Лаундс, или кого-либо ещё.       — Она сказала, что с некоторыми агентами из управления общается теснее, чем я. Имён, конечно же, не назвала… сучка… Пусть так. Может её развязный язык в кои-то веке сгодится на что-нибудь полезное.       — Насчёт прединтервью, мисс Лаундс вряд ли интересуют безобидные эпизоды из твоей биографии, — не безосновательно насторожился Ганнибал.       Эрли же в очередной раз отмахнулась.       — Что-нибудь придумаю.       — Что ж, поступай, как считаешь нужным… Твой кофе совсем остыл, — между прочим заметил доктор.       С неохотой потягивая холодный кофе, Кейтлин с некоторой робостью наблюдала за психотерапевтом, который, успев осушить свою чашку, теперь задумчиво прогуливался по кабинету — подобно самой мисс Эрли несколькими минутами ранее, однако не так суетливо, как она, а с чётким ритмом шагов и выражением стратега.       — Извини, — первой нарушая тишину, вдруг произнесла она. Ганнибал, свыкнувшись с её переменчивым настроением, не мог сказать, что не ожидал чего-то подобного. — Я вела себя грубо с тобой в прошлый раз.       Доктор улыбнулся, с принятием посмотрев на Кейтлин. Слова извинений всегда давались ей тяжело, что успел отметить каждый из её окружения. Но в данную минуту она так старалась, что проигнорировать эти первые неловкие шаги было бы жестоко.       — Ты знаешь, Кейтлин, — говорил Ганнибал, мягкой поступью приближаясь к ней, — единственное, что я не смогу тебе простить — это твоё несправедливое обращение с самой собой.       Нависнув над ней, он убрал её волосы и, приспустив воротник водолазки двумя пальцами — средним и указательным, большим осторожно провёл по бледно-розовому шраму на её шее.       — Ужасная ткань, — раскритиковал доктор, когда металл снова звонко ударил по его обонянию.       Кейтлин молчала, не шевелилась и едва ли дышала… Глаза её смотрели строго перед собой, словно бы она намеревалась игнорировать Лектера не только словом, но и взглядом. Однако тело её рассказывало о ней больше, чем осмелилась бы сама Кейтлин. Ганнибал видел, как её кожа, покрываясь мурашками, недвусмысленно отзывалась на его невесомые прикосновения.       Он слегка повернул её голову в сторону, как если бы выстраивал позу манекена, и обнаружил на обратной части шеи новый порез — не глубокий, но достаточно длинный, будто бы лезвие прошлось по коже по касательной. Порез успел немного затянуться по краям, однако сама Кейтлин, по всей видимости, вследствие невротического расчёсывания снова вскрыла его.       — Откуда этот? — с обманчивым умиротворением спросил у неё доктор, одновременно с тем надавливая пальцем на кровоточащий порез. Но никакие манипуляции не сумели выдавит из Кейтлин ни признания, ни сдавленного шипения на настойчивые прикосновения психотерапевта — никакого другого отклика. Ганнибалу пришлось вновь направлять её, как марионетку, чтобы иметь возможность видеть её лицо. — Кто это сделал, Кейтлин?       Она через силу посмотрела на него…       — Я не помню… — произнесла бесцветным тоном, как приговор; её виноватые глаза лихорадочно носились по лицу Ганнибала с невысказанной мольбой.       Он в качестве утешения отстранённо погладил Кейтлин по волосам, чувствуя, как металлический запах смешался с другим, знакомым, рождая новый: запах окислившегося металла — сочетания крови и страха.       Доктор Лектер давно вычислил, что испуг жертвы впоследствии придавал кислые нотки не только вкусу её плоти, но и аромату, потому избегал запугиваний в отношении пойманной дичи, если те самые нотки были неуместны в концепции запланированого блюда. Что ж, стоило признать, что временами он был вынужден и Кейтлин провоцировать на стресс, тем не менее, сейчас Ганнибал был убежден, что причиной её страха стал не он сам, а то, что он обнародовал.       Страх и сметение Кейтлин, вызванные новым эпизодом амнезии, были бы выражены с большей интенсивностью, если бы не обнаруженные фотографии Нэнси Уолш и, вытекающие из того, проблемы, размышления над которыми, очевидно, не оставили Кейтлин энергии на громкие реакции.       — Сколько ещё всего ты не помнишь? — спросил Ганнибал, заранее зная, что она не сможет ответить. Но, он также знал и то, что непостоянство в отношениях с собственной памятью сподвигнет Кейтлин на новые откровения.       — Не знаю… И от этого мне…       — Разумеется, тебя это пугает, — подсказал доктор, покровительственно разместив руки на её плечах.       — Мне не так страшно, когда ты рядом, — от отчаяния призналась она и прикрыла глаза, растерянно выдыхая.       — Я рад, что моё присутствие внушает тебе чувство безопасности, — будто в насмешку над её признанием Ганнибал в тот же миг отстранился. — Я скоро вернусь. Нужно обработать порез, — был вынужден добавить он, когда Кейтлин вцепилась в рукав его пиджака.       В конечном итоге она всё же отпустила доктора. Отвернувшись, Ганнибал уступил желанию попробовать кровь пациентки на вкус и незаметно слизнул алые капли с большого пальца. Действительно, если бы он собирался приготовить её прямо сейчас, можно было бы обойтись и без лимонного сока.       — Я всё же настаиваю, чтобы ты добавила в свой гардероб вещи из натуральных тканей, — продолжил наставлять он, тем временем уже заканчивая накладывать повязку с заживляющим гелем. — Синтетика может привести к раздражению кожи, а в твоём случае и вовсе — к воспалительным процессам из-за возможных токсичных компонентов в составе.       Кейтлин по-прежнему выглядела несколько потерянной, и Ганнибал посчитал разумным дать ей немного времени, чтобы та пришла в себя; предложил пообедать, но она отказалась, сославшись на отсутствие аппетита, зато затребовала ещё кофе, потому как не сполна насладилась холодным. Передав Кейтлин новую, свеже сваренную порцию, доктор направился к своему рабочему столу, по дороге интересуясь:       — Могу я узнать: над чем ты так глубоко задумалась?       Ответ Кейтлин немного задержался, но всё-таки прозвучал:       — Я созванивалась с адвокатом Уилла. Он передал, что Уилл категорически против, чтобы я свидетельствовала на стороне защиты… Почему он так поступает со мной? — неожиданно, почти что с жалобой, прибавила она.       Ганнибал, тем временем перебирающий бумаги в ящике стола, на секунду оторвался от своего дела и глянул в её сторону с ухмылкой.       — Он считает тебя моей соучастницей, а ко мне, как ты помнишь, он настроен довольно враждебно.       — Если то, что ты говорил в машине (что хочешь помочь Уиллу) — правда, вам незачем враждовать.       — Пожалуй, ты права, — согласился доктор Лектер, не упуская из внимания странную интонацию Кейтлин, с которой та говорила; впрочем, странным было и само содержание её речи. — Я искренне надеюсь, что в скором времени он сам это поймёт… Будь добра, подойди ко мне, — Кейтлин, исполнявшая эту просьбу, вопросительно посмотрела на Ганнибала, когда тот вынул из стопки бумаг нужный бланк. — Я хотел бы, чтобы ты прошла один тест…       — Терпеть не могу тесты — ты же знаешь! — едва ли ни с детской вредностью воспротивилась она.       — Что ж, тебе придётся пройти его, если ты хочешь понять, что с тобой происходит, — отрезал доктор, не только тоном своим, но и видом недвусмысленно намекая на невозможность отказа. Кейтлин хмуро покосилась на него, и тогда он смягчился: — Я обещал тебе, что мы вместе во всём разберёмся… Помоги мне помочь тебе, — сомневаясь ещё какое-то время, Кейтлин всё же сдалась и, поменявшись с Лектером местами, расположилась за его столом. — Тест небольшой и не отнимет у тебя много времени.       — Небольшой?! Тут двадцать восемь вопросов — каждый длинной в целый абзац! — с недовольством отозвалась она, едва успев познакомиться с бланком, и раздражённо подпрыгнула в кресле, пытаясь принять положение поудобнее.       — Терпение, мисс Эрли… Мне известно, что у тебя проблемы с концентрацией внимания, но ты должна постараться.       — Что это вообще за тест? Что он должен выявить?       — Перечень стандартных вопросов, — с безобидным видом объяснял доктор, — он поможет мне понять общее состояние твоей психики. И, да, когда будешь отвечать на вопросы, помни, что твои ответы должны относиться только к тем эпизодам, когда ты не находилась в алкогольном или наркотическом опьянении.       — Это сложно, — Кейтлин усмехнулась и, придвинув к себе декоративную пепельницу, хотела закурить, однако поиски зажигалки затянулись. — Чёрт!.. Да где же она…       Ганнибал, вспомнив, что готовился к такому случаю, достал из стола небольшой футляр и вынул из него, покрытую натуральным лаком, коллекционную зажигалку с обрамлением из белого золота.       — Подарок, — с учтивой улыбкой объяснял он, глядя сверху на изумлённую мисс Эрли, — раз уж моё присутствие помогает тебе в борьбе с бессознательными страхами, пускай оно всегда сопровождает тебя вместе с этим скромным сувенирном… Уверяю, эта зажигалка прослужит тебе долго, если, разумеется, ты будешь обращаться с ней ответственней, чем с предыдущими.       Кейтлин посмеялась, довольно закуривая. Пока она с интересом рассматривала презент, врученный ей доктором Лектером, он сам несколькими быстрыми движениями скальпеля подточил карандаш и передал его ей.       — Можешь начинать.       Кейтлин обиженно глянула на доктора исподлобья. Вероятно, до последнего надеялась избежать неприятное задание. Ганнибал же был непреклонен. Забрав с собой журнал посещений, чтобы было чем себя занять, он направился обратно к креслам, где принимал пациентов, однако уже на половине пути его нагнал вопрос Кейтлин:       — Подписывать обязательно?       Он посмотрел на неё через плечо и как бы без задней мысли ответил:       — Всего-лишь формальность, — чтобы я мог отличить твой бланк от других.       Разместившись в кресле, где ранее сидела Кейтлин, — лицом к своему рабочему столу, чтобы иметь возможность наблюдать за ней всё ближайшее время —, Ганнибал раскрыл журнал с расписанием сеансов, ровно расположил его на скрещенных ногах и начал оставлять незначительные пометки на страницах — скорее имитировал процесс занятости, нежели в действительности был им увлечён.       Кейтлин отнюдь, похоже, оказалась всерьёз озадачена содержанием подсунутого ей теста. Лицо её становилось всё напряжённей при чтении, пока сама она, зажимая сигарету между указательным и средним пальцами, мизинцем потирала нахмуренный лоб. Карандаш во второй руке медленно спускался вниз по листу.       Ганнибал вскользь глянул на свои наручные часы. Прошло десять минут, и время, рассчитанное на прохождение теста, подходило к концу. У Кейтлин ещё оставалось около пяти минут, но доктор Лектер издалека смог определить, что она до сих пор не продвинулась и дальше половины.       — К чёрту!.. — наконец она сорвалась и отбросила карандаш. — Мне надоели эти дурацкие бессмысленные вопросы! — с силой впечатав, истлевшую до основания, сигарету в дно пепельницы, тут же достала вторую.       — Хорошо. Давай посмотрим, с чем тебе всё же удалось справиться, — Ганнибал с невозмутимым видом отложил журнал и вернулся к Кейтлин, развалившейся в кресле и с вызовом смотрящей на доктора.       Он бегло изучил бланк и отметил, что из двадцати восьми вопросов ответы имелись, действительно, только на тринадцать, однако такой результат его ничуть не удручил, потому как интересовала доктора отнюдь не основная часть тестирования.       — Что?.. — напряжённо протянула Кейтлин, по всей видимости, начавшая что-то подозревать из-за его удовлетворённой ухмылки.       — Всё в полном порядке, — заверил её Ганнибал, следом вновь быстро взглянув на строку с именем тестируемого:       Эрли

Кейтлин.