Свежий майский дождь

Под простенькие аккорды Олег тянул строки очередной песни, выбранной присутствующими в едином алкогольном порыве, тайком глядя на Серого. Тот завороженно смотрел на пальцы Волка, дергающие струны, — он понятия не имел, что Олег, которого обозленные после постоянных проигрышей партнеры по спаррингам уже успели прозвать «мастером на все ноги», умеет извлекать настолько нежные звуки парой пальцев и чуть хрипловатым после целого вечера пения голосом. — Знаешь, я так боюсь, что мы просто больше не встретимся… Окружающие, подтягивающие песню в перерывах между глотками пива, обращали больше внимания на поцелуи со своими пьяными пассиями и плакат с полуодетой девицей на стене, чем на то, на кого смотрит Волков. Он бросил очередной долгий взгляд на Разумовского, тихо радуясь удачному выбору места проведения вечеринки — тайна не может остаться тайной, когда в нее посвящено больше одного человека. — Вытру с лица соленую грусть и притворюсь, что мне просто так весело. Олег в очередной раз тяжело вздохнул про себя. Вряд ли хоть когда-то исполнится его наивная мечта, родившаяся так давно, что он и не помнит точной даты — уже долгое время по ночам он лежит в кровати без сна и полирует малейшие детали… Спроси его кто-нибудь, кто умеет читать мысли, почему каждую свободную секунду он думает только об этом, парень зальется краской. Мечта эта настолько необычна, что он не дает себе погрузиться в нее полностью кроме как в долгие часы перед сном. Он представляет их с Сережей. Не какую-нибудь очередную выходку, которыми полнятся их дни в детдоме, а свадьбу. Волков уже успел придумать сногсшибательный черный костюм, в котором будет он сам, и нежнейший кремовый комплект, который прекрасно подчеркнет ярко-рыжие волосы Разумовского. Вся церемония, на которой нет никого, кроме них двоих и священника, со странно ускользающим лицом, уже продумана поминутно — вплоть до завершающего поцелуя, на моменте которого сердце каждый раз заходилось от восторга. — Знаешь, я так боюсь, что наши руки просто расцепятся. Наложение старой и глупой мечты на строки, которые Олег исполнял далеко не в первый раз, словно сломали что-то внутри. Он как будто впервые вслушался в текст, который произносят его губы, и впервые высказал с ним свои искренние чувства, глядя прямо на Серого. — Знаешь, я так боюсь, что мы изменимся, но… по отдельности. В горле встал болезненный комок, а пальцы мазнули по воздуху вместо струн. Волков недоуменно уставился на руку. Браво, Волк, еще не хватало начать рыдать из-за слезливой песенки. Он поднял глаза на табы и мельком заметил, что Разумовский смотрит на него со странным выражением лица. «Принимаешь желаемое за действительное, Волков». — Я никогда, никогда, не скажу тебе, как же я боюсь, как же я боюсь. Очередной взгляд на Сережу. О, черт — Разумовский точно понял, что Олег запнулся не просто так: этот сочувственный взгляд, словно он смотрит не на равного, а на раненого щенка, ни с чем не спутаешь. — Каждой рваною раной, бегу быстрее, — и живее становлюсь. Чертов эмпат. Он сам, безусловно, виноват в том, что потерял над собой контроль, но это молчаливое сожаление давит куда сильнее, чем игнорирование. — Ведь страшней всего для меня, как ни странно, в двух океанах ясных глаз твоих тонуть… Волков быстро глянул на окружающих. Как и следовало ожидать, ни один из них даже не заметил его ошибки — только одна девушка смотрела на него с подозрением. Если так хочет дослушать песню до конца, может сама сесть в середине неровного круга и выступить в роли телевизора, который оставляют включенным лишь для фона. Коротко вздохнув, Олег ударил по струнам. — Как же я боюсь! Вся комната уставилась на Волкова с удивлением, когда он порывисто встал, оставив папку с аккордами и гитару на полу, и преувеличенно устало протянул: — Все, ребят, дальше сами. За сохранность гитары отвечаешь ты, — Сережа коротко кивнул, и Олег вырвался из душной и воняющей сигаретным дымом комнаты в не менее душный коридор, благоухающий приторными благовониями — жители соседнего блока опять ударились в свою буддийскую тему. В комнате Волков первым делом открыл окно и наполнил легкие свежим воздухом. Майский вечер пах отцветающей яблоней и приближающимся дождем, и Олег несколько минут задумчиво вглядывался в крыши многоэтажек и зелень ветки ясеня, свисающую перед окном. Он впервые в жизни чувствовал в один момент так много, что распутать этот комок до конкретных и отдельных эмоций было невозможно. Хотелось плакать, смеяться, занять мозг чем-нибудь помимо этих размышлений, забиться под одеяло, разбить Разумовскому нос и сразу после поцеловать в лоб. Где-то вдалеке прогремела молния. За ней послышались раскаты грома, и несколько капель упали на подоконник. Волков поднял голову и поглядел на висящую над головой луну. Вспомнилось саркастичное замечание воспитательницы: «Когда Волк начнет выть, вся школа за ним подхватит». Олег сел на кровать. Пару минут подумав, лег, заложив руки за голову, и уставился в темный потолок. Было что-то странное в тишине, нарушаемой только легким постукиванием ясеня о стену. Как будто их с Сережей комната оказалась в совершенно другом месте, а не в обшарпанном здании детдома. Словно чтобы развеять его предположение, из коридора послышался топот. Дверь скрипнула. — Что с тобой? — спросил тихий голос. — Я могу тебе как-то помочь? Черт, Разумовский. Пришел еще посочувствовать? Повернув голову, Волков увидел, что Сережа неловко держит в руках гитару и папку. Наконец, он положил их на кровать. Несоответствие с его обычным огненным видом заставило Олега раньше, чем он успел решить, как себя вести, выпалить: — Влюбился. — А, всего-то? — в голосе Разумовского сквозило явное облегчение. — А в кого? В ту девушку, на которую смотрел? По-моему, она тоже к тебе неравнодушна. Волков горько усмехнулся. Сказал «а», говори и «б». — В тебя, дурак! — рявкнул он и вскочил на ноги. Сережа остолбенел, а Олег продолжил уже спокойнее: — Если ты не захочешь со мной жить, я все пойму. У меня есть пара вариантов, к кому отселиться. Разумовский продолжил стоять на месте. Гамма эмоций на его лице была непонятнее улыбки Джоконды, но не выражала отвращения, ожидаемого Волковым. Сережа осел на кровать, продолжая пялиться. Гитара тихо зазвенела струнами. — Это ведь не прикол, да, Волч? Олег закатил глаза. Даже в момент, когда перед ним раскрывали душу, Разумовский все еще оставался мнительным до ужаса. — Я никогда не совру тебе, особенно на такую важную для нас обоих тему. Сережа молчал. Смотреть на него было невыносимо. Волков промолчал и стал собирать свои пожитки, которых не так уж и много накопилось за годы жизни в детдоме. Самые главные его сокровища: гитара, купленная на свою первую почти официальную зарплату, и папка с нотами, которые он тайком печатал в библиотеке, рассказывая сказки о «докладах по пьесам времен Шекспира», — лежали сейчас в опасной близости от человека, один взгляд на которого вызывал у парня порыв разрыдаться. Вот так и закончится длинная история их дружбы — его нелепым признанием в любви? Стиснув зубы, он протянул руку за гитарой и вздрогнул, когда его запястья коснулись длинные пальцы Разумовского. Всхлипнув, Сережа прошептал: — Ну и дурак ты, Волков. Невнимательный, глупый… Прекрасный до ужаса. И все равно ты дурак. Не могу я без тебя. Сердце на секунду застыло в груди. — Что? — Я все боялся тебе признаться, не хотел без нужды тревожить, но… я люблю тебя, правда. Слышишь? Люблю. Олег сглотнул подступивший к горлу комок и спрятал гитару. Сердце на этот раз успокоилось — но все же как тяжело было удерживать его в грудной клетке. — Вот это мы два трепетных идиота, — он присел рядом с Разумовским и обнял его за плечи. — Теперь все будет совсем по-другому. — Правда? — тихо спросил Сережа, уткнувшись ему в плечо. — Мы ведь не сможем стать обычной сахарной парочкой, которая милуется при всех, как только выдается свободная минутка. Если узнают — нам обоим плохо будет… Волков аккуратно поцеловал его в лоб, стараясь запомнить каждое ощущение от прикосновения к нежной коже. — Мы будем бороться с этим вместе. У нас получится, Серый. Обещаю.