Тактильно

      Игорь Гром был первым человеком за долгое время, который при знакомстве не стал тянуть к Диме раскрытую ладонь и уже поэтому с первой секунды расположил к себе.       Почему-то каждый — буквально каждый — новый человек стремился в первую очередь пожать руку. По этой причине Дима привык большую часть года носить перчатки, и плевать, что это невежливо, они все-таки не в девятнадцатом веке и люди никогда не обижаются. Да и кому, на самом-то деле, нужно это рукопожатие? Придумали себе традицию, сами не знают зачем, касаются мельком, а может и не мельком, но забывают в тот же миг, как отпускают руку, и вряд ли уже через пять минут помнят это быстрое прикосновение.       Вот Дима помнит. А хотелось бы забывать.       К сожалению, перчатки, хоть и делают всё проще, не спасают окончательно. А в жару их носить вовсе не будешь — во-первых, появятся вопросы, ведь придумать себе кожное заболевание Дима не догадался; во-вторых, жарко же и неудобно.       Он старается минимизировать возможные контакты и никогда — никогда — не протягивает людям руку первым. Никогда не привлекает чье-либо внимание прикосновением к плечу, а сам дергается и отшатывается, если его нагло хватают вместо того, чтобы просто позвать. Старается не ездить в общественном транспорте без крайней необходимости, вместо этого предпочитая ходить пешком.       Он привык рано вставать, чтобы успеть на работу, привык ходить по магазинам поздно вечером, когда людей почти нет, привык избегать толп на улицах.       Поэтому тот факт, что Игорь на Диму толком не посмотрел, а потом почти месяц общался с ним парой невнятных обрывистых фраз в день, мало испортил хорошее впечатление. Все прочие люди, с которыми Дима мало-мальски общался, постоянно стремились его потрогать.       Он никого за это не винил, прекрасно понимая, что они этого даже не осознают. Потому что здороваться коротким рукопожатием или даже объятием — нормально, давать другу шутливый подзатыльник — нормально, утыкаться лбом в плечо, смеясь над шуткой, — нормально.       А Дима — ненормальный. И боится всего этого, как другие — огня.       «Боится», пожалуй, не совсем правильное слово, до именно гаптофобии ему далеко — спасибо и на том. Но каждый раз, когда его касаются, ему хочется сорваться с места и убежать подальше, затаиться, спрятаться там, где нет людей. Или где никто не пытается его трогать.       Как рядом с Громом, например.       Игорь, правда, и говорить особо не пытается. Но потому с ним и спокойно.       С ним Дима точно знает, что его комфорт не нарушат.

***

      Впервые становится ясно, что что-то не так, когда Дима, уже не в первый раз приставленный к Игорю напарником, приходит вместе с ним в детский дом. Опять что-то по делу Кирилла Гречкина — ему толком ничего не сказали, и из пары брошенных слов Дима только понял, что Игорь собирается поговорить с Лешей. А может, это и не с делом вовсе связано, и он только для вида так сказал.       Эта мысль появляется, когда Леша Макаров выбегает им навстречу и, широко улыбаясь, с разбега влетает в объятия Игоря. Дима невольно вздрагивает и смотрит, будто завороженный, как на лице вечно хмурого майора появляется непривычно теплая, хоть и явно смущенная улыбка.       Как широкие ладони крепко и уверенно смыкаются на чужой спине.       — Игорь! Как я рад тебя видеть! — слышит Дима и несколько раз моргает, приходя в себя.       Он и не знал, что Игорь так тесно общается с мальчиком, чью сестру сбил Гречкин. Та до сих пор в больнице, но уже пришла в себя и, говорят, постепенно идет на поправку. Кирилла недавно отпустили оправданным — а уже через пару дней на него было совершено покушение.       — Привет, малой, — хрипит Игорь и отстраняется, неловко похлопав Лешку по спине.       Дима слушает их разговор — и не слышит.       Он пытается вспомнить, когда в последний раз кого-то обнимал. Кажется, то была мама?.. В прошлом году, когда он вернулся в Петербург после учебы?.. Только родителям и Вере он в принципе может позволить такое долгое прикосновение: только руки родных людей не вызывают подсознательного отторжения.       И тем не менее, он и с близкими старается не контактировать дольше нескольких секунд даже в их и без того редкие встречи. На всякий случай. Да и отвык уже.       Но сейчас, глядя на то, как Игорь хлопает Лешку по плечу, Дима начинает чувствовать… это. Пока еще легкую и плохо заметную, но всё-таки ощутимую пульсацию внутри. Навязчивое, тянущее чувство, что чего-то не хватает.       Он и раньше старался постоянно быть рядом с Громом, но с этого момента ходит за ним повсюду, как привязанный. Пытается Игоря разговорить в надежде, что в нем попросту проснулась жажда общения, и не с кем-нибудь, а с человеком, с которым комфортно. Тот на попытки не поддается, но и прогонять не спешит — позволяет ходить за собой по городу в поисках улик.       А потом происходит убийство Исаевой. Публично, в прямом эфире. А что важнее, Игоря отстраняют от дела и отправляют его вместе с Димой искать какие-то холодильники.       Отстраняют. Лучшего профессионала в городе, который уже начал расследование и успел найти пару зацепок.       Дима плетется вместе с ним только для того, чтобы случайно не сорваться на ком-нибудь из коллег, потому что это уж точно ничем хорошим не закончится. А так хотелось бы, блин!.. С другой стороны, не к Прокопенко же идти с претензиями. Как минимум потому, что в данном случае Федор Иванович ничего не решает.       Вместо того, чтобы искать холодильники, Игорь ожидаемо идет совсем в другую сторону — а Диму так и не прогоняет. Чем дальше, тем всё более пугающе выглядят улицы. Дима понимает, что они забредают на ту самую обратную сторону Петербурга. И даже, скорее, обратную сторону обратной стороны.       — Игорь… — зовет он осторожно. — А куда мы идем?       — Куда надо, — буркают в ответ. Ожидаемо.       У Димы отчего-то нехорошее предчувствие. Нет, вряд ли они здесь набредут на серьезные неприятности, иначе Игорь не шел бы с такой хмурой уверенностью, даже не глядя по сторонам. Но всё-таки что-то не так. Для Димы — точно.       Он понимает, в чем дело, когда они, миновав грязный и полупустой переулок, проходят в обшарпанное здание, которое оказывается ничем иным, как подпольным бойцовским клубом.       На секунду Диме кажется, что он остановится прямо на пороге и физически не сможет сделать шаг вперед. Но нет, ноги механически несут его вперед, мимо кучи людей, что-то кричащих и толкающих друг друга.       С каждым шагом ему становится всё труднее дышать. Голову сжимает, как в тисках, руки подрагивают, и Дима крепко сжимает их в кулаки и засовывает в карманы, попадая не с первого раза.       — Игорь, — зовет он, стараясь контролировать голос — и не смотреть по сторонам.       Ноль реакции. Игорь только ускоряет шаг. Или Диме так кажется, и на самом деле это он постепенно замедляется, чтобы совсем скоро упасть на грязный пол, свернуться в клубочек и тихонько завыть.       — Игорь, — зовет снова, пытается громче, но голос подводит, ломается и хрипит.       Диме плохо и стремительно становится хуже. Он шарахается от проходящего мимо громилы, едва не впечатывается в другого и от этого почти подскакивает на месте. Последний раз он чувствовал себя так, когда, не подумав, зашел в супермаркет в семь вечера.       Но тогда, по крайней мере, до него никому не было дело и он даже смог быстро похватать с полок самое нужное и, лавируя между другими посетителями, убраться прочь. Сейчас же он не может уйти — теперь уже физически не сможет, просто не дойдет до выхода один, — а на него смотрят.       Это не игра воображения, не обманка больного мозга — на него действительно обращается всё больше подозрительных взглядов. Игоря все игнорируют — должно быть, знают, — а он здесь никому не знаком, да и не выглядит как возможный посетитель подобного места.       Обо всём этом Дима думает очень старательно, концентрируется на каждой мысли, чтобы только не думать о том, как его постепенно окружают, не оставляя возможности ускориться и догнать напарника.       Который так и не оборачивается, молча скрываясь за неприметной дверью.       А Диму начинает трясти. Он крепко сжимает зубы. «Соберись, соберись, ну! — убеждает себя и старательно игнорирует холод, бегущий по спине и плечам. — Всё в порядке, всё хорошо, никто тебя не…»       …тронет.       Резкий, недостаточно сильный, чтобы упасть, но ощутимый толчок в бок. Дима едва сдерживается, чтобы не отскочить, потому что знает — некуда, к нему подошли вплотную, и, шагнув в сторону, он впечатается в другого.       Хочется закрыть глаза, но нет смысла — он и так ничего не видит, перед глазами всё затуманено и сливается в единое пятно, как если бы очки слетели с носа.       — Это что за птенчик? — выплевывает кто-то, и Дима отстраненно осознает, что не понимает, с какой стороны доносится голос.       Плохо. Очень, блин, плохо.       Он крепче сжимает руки в кулаки.       — Далековато забрался, — говорит другой и снова тычет в плечо, на этот раз сильнее, но не пытаясь уронить на пол, а разворачивая к себе. — Я с тобой разговариваю, э!       Дима пытается найти взглядом хотя бы очертания говорящего, но не может — он уже ничего не видит, кроме светлых пятен, в глазах темнеет, голова, кажется, сейчас взорвется.       — Да он же слепой, как котенок, — хмыкает еще один, и остальные подхватывают издевательский смех.       «Совсем как в школе», — думает Дима. Но в школе он, по крайней мере, мог защищаться. Неважно, успешно или не очень, но он тогда, стоя вот так же в окружении толпы недоброжелателей, хотя бы мог дышать. А значит, всегда мог постараться дать отпор.       Он бы и сейчас мог, если бы не… не.       — Может, на ринг его? — предлагает очередной голос, Дима уже не различает их.       — Поставим против Илюши!       — О-о-о, — тянется единым довольным гомоном. — Я бы на это посмотрел!       — Да вы посмотрите, он же сейчас в обморок хлопнется.       — Не хлопнется!       «Хлопнусь», — думает Дима. Будь у него чуть больше сил, он бы истерически посмеялся сейчас.       Вместо этого он издает задушенный хрип и беспомощно дергается, когда его хватают за плечо — и на этот раз продолжают крепко сжимать.       Как же глупо: он ведь мог бы, легко мог бы разделаться с противником! Вряд ли уделал бы всю нависшую над ним банду, но в честной борьбе один на один на ринге — уж точно. Но он не может, потому что он ненормальный, он не такой, неправильный, и он боится, он чертовски боится…       — Э, девчат! — раздается как сквозь вату. — Вы че все на одного накинулись? Не такой уж он и грозный.       Этот голос Дима узнаёт. Может узнать из тысячи.       «Игорь».       Он чертовски благодарен, что тот появился, и хочет глупо рассмеяться от облегчения, а потом — плевать, что будет потом, даже если его всё-таки поставят на ринг против этого Илюши. Он, может, даже сможет вырубить его, потому что тело помнит все приемы, а мозгу будет немного легче с осознанием, что Игорь Гром находится рядом.       Но сейчас, в данный конкретный момент, Диме нужно только одно: чтобы его руку отпустили. Пусть не отходят, пусть стоят, как стояли, но только отпустят и перестанут его касаться!..       В голове не осталось ни одной мысли, в теле — ни единого ощущения, кроме жесткой хватки, из которой хочется вырваться. Если бы ему предложили лишиться руки, он бы не раздумывая согласился, только бы ненавистное прикосновение не длилось больше ни секунды.       Но такие крайние меры оказываются не нужны. Сконцентрированный на чертовой чужой руке, Дима пропускает мимо ушей недолгий диалог — а в следующую минуту хватка медленно, будто нехотя, соскальзывает с плеча. В тот же момент сборище амбалов расходится, явно разочарованное.       И в тот же момент Дима наконец-то делает судорожный глоток воздуха.       Вдох, выдох. Еще раз. В глазах постепенно проясняется.       Первое, что Дима видит, — встревоженный Игорь, который стоит прямо напротив и глазами быстро бегает по его лицу. Кажется, он вообще первый раз смотрит на Диму так пристально и так долго.       — …Ты там живой? — слышится сквозь стремительно уходящий шум. — До выхода хоть дойдешь сам? Дубин, слышишь меня вообще?       — Сл… с… слышу, — удается сказать с третьего раза. — Да. Дойду.       На всякий случай Дима пару раз кивает. Игорь еще пару секунд недоверчиво смотрит ему в глаза, а потом, мотнув головой, опускает руку на его плечи и настойчиво подталкивает в сторону выхода.       Дима чуть дергается, но не пытается вырваться. Здесь, под десятком горящих взглядов, так безопаснее. Да и Игорь даже не касается толком, легонько придерживает и всё. Как будто готов поймать, если Дима начнет падать.       Дорога к выходу занимает не больше полуминуты, но ощущается, как целый день. И когда они наконец выходят на воздух, Дима снова резко и глубоко вдыхает, а потом медленно выдыхает, постепенно расплываясь в улыбке.       Никогда бы он не подумал, что воняющий тухлой рыбой, мусором и бог знает, чем еще, мерзко теплый и влажный воздух покажется ему самым свежим на планете.       Игорь — он чувствует — смеряет его подозрительным взглядом, а потом, буркнув что-то невнятное себе под нос, легонько хватает за рукав джинсовки и тянет за собой прочь из этого места, обратно к цивилизации.       Вряд ли он догадался, думает Дима мельком, не достаточно разбирается в тонкостях человеческой психики. Просто сам не хочет усиливать контакт без необходимости.       Дима почти уверен, что они никак не будут обсуждать произошедшее, что Игорь просто решит, будто мелкий стажер испугался недоброжелательных громил, и не будет задавать вопросов. Но как только они отходят от того злосчастного переулка, Игорь спрашивает, не глядя на него:       — Ты как?       Последнее, чего Дима ожидал, это вопросы о его самочувствии.       — Всё нормально, — отвечает глупо, зато честно.       — Да прям, нормально, — передразнивает Игорь и вдруг останавливается. Дима останавливается тоже и неожиданно ловит на себе вопросительный взгляд. — Я ж видел, как ты там чуть коньки не отбросил от страха. А ты еще хотел со мной на Чумного Доктора идти!       До Димы внезапно доходит, и он возмущенно вскидывает брови. Хотя, по факту, чему возмущаться? Он же действительно испугался, пусть и по другим причинам.       — Ничего не от страха!       — А что, от восхищения? — Игорь растягивает губы в издевательской ухмылке. — Так рад был, что в окружении здоровенных амбалов оказался, весь аж побелел, как полотно, от восторга! Еще бы секунда, и упал без чувств, как кисейная барышня, вот как был доволен!       Дима хочет покрепче сжать кулаки и спрятать в карманах, и только сейчас понимает, что всё это время так их и не доставал. Вместо этого он поджимает губы — вдох-выдох, — а потом растягивает их в улыбке.       — Я рад, что ты за меня переживал, но не стоило, Игорь. Лучше скажи, ты нашел зацепку, за которой ходил? Нам нужно разобраться с этими холодильниками побыстрее, а потом можно будет…       Он давится словами, потому что в этот момент Игорь резко делает шаг вперед — и становится вплотную к Диме. Тот машинально отшатывается, едва не оказываясь на проезжей части.       Оба замирают, глядя друг на друга. Дима — в надежде, что Игорь ничего не заподозрит, Игорь — удивленно и подозрительно.       — Ты чего это? — спрашивает. — Я ж ничего не сделал.       Дима только плечами пожимает и отводит взгляд. Он не знает, понятия не имеет, как его поведение выглядит со стороны и какие выводы может сделать Гром. А если он подумает, что… Да нет, с чего бы?! Надо было просто сделать вид, что не произошло ничего не обычного! А что, есть ведь люди, которые просто любят соблюдать личное пространство. Верно? Верно! И это никак, совершенно никак не связано с недо-фобиями… Но теперь уже поздно, Игорь понял, что что-то не так, а Дима своим молчанием это подтвердил.       — Так, ладно, — вдруг говорит тот, и Дима робко поднимает взгляд. Неужели пронесет?..       Игорь еще секунду смотрит на него, а потом, кивнув самому себе, командует:       — Ты — в участок. Писать отчет о том, как мы весь день героически искали холодильники.       — А ты?       — А я проверять зацепку.       Игорь уже собирается идти, но напоследок вдруг делает странную вещь: тянется к Диме и мягко сжимает его запястье, при этом не сводя с его лица напряженного взгляда. Тоже зацепку проверяет?..       И, спокойно глядя в ответ, Дима вдруг понимает…       Ему не стоит никаких усилий стоять ровно и не отшатываться. Тепло чужой ладони оказывается приятным и успокаивающим даже через ткань одежды — кажется, впервые за двенадцать лет чужое прикосновение вызывает именно такие эмоции.       А главное — ему хочется, чтобы это касание не прекращалось. Чтобы они простояли вот так, замерев посреди улицы и глядя друг на друга, целый день.       Но Игорь, постояв так несколько секунд, задумчиво хмыкает, отнимает руку и уходит, никак не комментируя свои действия. Дима смотрит ему вслед и машинально гладит свое запястье, на котором продолжает чувствовать остаточное тепло — и от этого тепла совсем не хочется убегать.

***

      Со следующего дня начинается игра в кошки-мышки.       Ни один, ни второй не говорят об этом напрямую и не уделяют ей слишком много внимания, но где-то в перерывах между рабочими обсуждениями, совместным кофе под мозговой штурм и вылазками за уликами каждый новый раунд ощущается предельно отчетливо.       Игорь между делом расспрашивает коллег: сначала осторожно, наводящими вопросами, а потом напрямую, но никто не может ответить ничего толкового. Под конец недели весь отдел смотрит на Грома с сочувствием и чуть ли не в голос настоятельно рекомендует взять пару лишних выходных.       А Дима только улыбается. Он и не сомневался, что никто не обращал внимания на какие-то странности. Он ведь пожимает руки, так? И из дружеских объятий никогда не выпрыгивает, и уж точно никогда и никого не просил не трогать его. Причем ни в каком смысле, потому что Дима — любимое всеми солнышко, общительное и улыбчивое.       Никто ничего не подозревает, как и должно быть.       И только Игорь не может успокоиться. Теперь, задавшись целью разобраться, он уже сам не отлипает от напарника и постоянно, по делу и без дела, касается то плеча, то ладони, то шеи, то макушки, и каждый день легонько обнимает при встрече и прощании.       А Дима понимает, что…       Он совсем не против.       Его ломает, постоянно ломает внутри, но это словно бы остается только в голове, тогда как тело не только не против прикосновений, но и хочет их как можно больше. И это пугает посильнее, чем неуправляемая толпа. Потому что от толпы ты хотя бы можешь убежать.       А от себя не убежишь.       И от Игоря Грома — тоже.       Дима старается абстрагироваться и не думать обо всем этом — хотя подумать стоило бы, но он глупо боится, что если начнет анализировать, всё станет еще сложнее и страшнее. Поэтому он думает о Чумном Докторе, который к тому моменту успевает провернуть еще одно публичное убийство, и в какой-то момент даже приходит к хорошей идее.       И идет на этой волне прямиком к Игорю домой — что, как раз, хорошей идеей не является. Это становится ясно в тот момент, когда Игорь открывает дверь, глядя вопросительно и искренним удивлением.       Дима протягивает перед собой шаверму, как будто пытаясь ею защититься.       Тщетно.       Игорь, не сводя пристального взгляда с его лица, делает то, чего до этого еще не делал: вместо того, чтобы просто забрать из рук Димы упаковку, он уверенно кладет горячие ладони поверх его и чуть сжимает.       И замирает так.       Дима ждет секунду, две, он уже привык к этим жестам — со стороны Игоря, во всяком случае, — но тот не отстраняется и, кажется, не планирует это делать.       Дима ожидаемо не выдерживает первым. Легонько тянет руки на себя — ноль реакции. Дергает сильнее — снова ноль. Сглатывает, нервно бегает глазами от лица Игоря к зажатой между их ладонями несчастной шаверме.       — Игорь, — зовет вполголоса. — Ты что делаешь?       — А что не так? — спокойно и с кривоватой ухмылкой, словно ничего особенного не происходит.       — Ты… — Дима почему-то сглатывает, прежде чем продолжить. — Ты держишь мои руки.       — И что?       Игорь смотрит пристально, не мигая. И вот в этот момент Диме вдруг становится страшно.       Нет, не так. Его окатывает ужасом.       Потому что Игорь ждет внятного ответа и явно не отпустит, пока не дождется. А внятный ответ, который удовлетворит его, Дима дать не сможет. А значит — что? Игорь так и будет держать его до вечера?       Проблема в том, что до вечера и не надо. Диме хватит и нескольких лишних минут. Да что там — мгновений.       — Игорь, — снова зовет, теперь уже максимально холодным и серьезным тоном, потому что ему не до шуток. — Отпусти.       — Не-а. — А тот откровенно веселится, улыбается уже искренне, довольный тем, что смог прижать к стенке. Спасибо, что не буквально.       — Отпусти, пожалуйста, — повторяет Дима. И еще раз, с нажимом, говорит: — Пожалуйста.       — Не отпущу, пока не скажешь, в чем проблема.       — Нормальные люди не держатся за руки, если они не в романтических отношениях, — брякает Дима, но Игорь словно и не замечает.       — Нормальные, — он выделяет интонацией, — люди не шарахаются от всех подряд, как будто боятся заразиться каким-нибудь вирусом.       — Ни от кого я не шарахаюсь, не выдумывай!..       — И не падают в обморок от того, что вокруг них собралось несколько человек.       Дима топит в себе возмущение. Выбраться хочется уже просто потому, что Игорь его бесит. Но самое главное — с каждым словом ему становится всё страшнее, а по спине уже бегает знакомый холодок.       — Во-первых, — проговаривает Дима, стараясь тщательно контролировать слова и эмоции, — я всё-таки не упал в обморок. А во-вторых, это были не просто люди, а кучка здоровенных мужиков, которые хотели — и могли бы — меня избить!       Он на пробу дергается еще раз, но куда там.       — Дим.       — Что?!       — Просто скажи, как есть.       — Я боюсь прикосновений.       Дима выдает эту фразу с абсолютным спокойствием, которого сам от себя не ожидал. Он еще ни разу никому не говорил этого вот так прямо, да и завуалированно обсуждал всего пару раз, сначала с мамой, потом с сестрой, а потом с другом из академии, с которым сейчас уже не общается.       Он уверен, что Игорю этого не достаточно, что он станет расспрашивать, но прежде — отпустит наконец.       Однако этого не происходит. Напротив, его ладони сжимаются еще крепче, и он качает головой, едва заметно подаваясь вперед.       — Не-а. Я не тупой, я знаю, как выглядит гаптофобия. И даже это слово знаю, представляешь?       — Признавайся, гуглил неделю назад? — спрашивает Дима только для того, чтобы потянуть время и дать себе возможность придумать хоть что-то.       Сердце колотится от страха, потому что Игорь делает еще полшага вперед. И какой-то своей частью Диме очень хочется, чтобы он шагнул еще раз, и еще — чтобы прижался всем телом, а потом обнял.       Но стоит это представить, и мозг вопит тревогу.       Нельзя, нет, нельзя, нельзя!       Дима не выдерживает — сам шагает назад так далеко, как только может, отводит взгляд и всхлипывает:       — Игорь, прошу тебя. Пожалуйста.       Выходит слишком жалобно, он не собирался скулить побитым щенком, но контролировать свой голос не получается.       Игорь — опытный следак, он умеет проводить допросы и едва ли может сдерживаться, когда хочет докопаться до правды. Дима честно признается себе, что хорошо держался, но этого оказалось недостаточно. Он уверен на сто процентов, что просьбы не помогут, что Игорь продолжит давить — и добьется своего, и правда ему совершенно не понравится.       Но тот снова удивляет. Снова делает то, что не станешь от него ожидать.       Он одним резким движением убирает руки и отходит назад на метр, поднимая раскрытые ладони перед собой.       — Всё, всё, — говорит он тихо, непривычно мягко, будто успокаивая, и смотрит прямо на Диму широко распахнутыми глазами. — Всё, я не трогаю.       Дима только сейчас понимает, что затаил дыхание.       Он делает медленный выдох. Потом осторожно, по дуге обходит Игоря — тот поворачивается, следя за ним, но с места не двигается и рук не опускает. Дима аккуратно кладет помятую шаверму на ближайшую поверхность — и замечает, как дрожат пальцы.       Он снова сглатывает, прикусывая губу, крепко сжимает руки в кулаки и прячет их в карманы — уже привычным жестом, на самом деле. Чувствует, как горбится, — еще бы, он больше всего хотел бы сейчас съежиться в комок и стать маленьким-маленьким, незаметным.       Игорь за его спиной шевелится, и Дима спешит повернуться, чтобы видеть его перемещения. Не то чтобы он боится — страх постепенно сходит на нет. И всё-таки хочется оградить себя от возможных неожиданностей.       Судя по виноватому взгляду Игоря, тот это понимает.       — Слушай, — хрипит он. — Ты это… Прости, что я так, ну…       Дима хотел бы удивиться, но может только невесело растянуть губы в улыбке. Надо же, сам майор Гром — и извиняется! И перед кем!.. Гордиться бы, но получается только устало покачать головой.       — Ничего. Я понимаю, ты просто хотел узнать.       — Я дурак.       — Нет, ты умный, раз догадался. Больше ведь никто ничего не понял. — Дима хмыкает, постепенно начиная улыбаться более искренне. — И ты прав, у меня не совсем гаптофобия. Я стараюсь никого не трогать лишний раз, но касания вызывают не панику, а скорее… не знаю, это просто неприятно. Особенно когда долго. — Игорь стремительно сникает, поэтому Дима спешит продолжить: — А в толпе это усиливается, сам понимаешь. Так что спасибо, что тогда помог и вытащил, я там правда чуть с ума не сошел.       — А сначала я сам же тебя туда привел, — буркает Игорь. — И еще оставил с этими идиотами.       — Ты же не знал.       На это Игорю ответить нечего. А Дима вдруг именно в этот момент понимает, что тот ходит с голым торсом, одетый в одни мягкие домашние штаны. И понимает — хочется. Безумно сильно хочется прикоснуться, провести ладонями, а потом прижаться грудью или спиной, желательно тоже голой, и… да без всякого продолжения, на самом деле, просто прижаться и стоять так примерно вечность.       Дима моргает.       Даже если бы попытался, если бы Игорь был не против… Не сможет ведь. Три минуты назад он чуть не словил истерику от обычного прикосновения к рукам.       — …если надо будет. Хорошо?       Дима глупо моргает, понимая, что несколько минут молча пялился, думая о своем, а Игорь тем временем что-то говорил.       — Что?..       — Говорю, ты не стесняйся, приходи ко мне, если кто будет докапываться, — терпеливо повторяет он. — Ну или просто поговорить захочешь… Вот.       В ответ Дима только кивает, не в силах сдержать улыбку.       Он не уверен, что сможет вот так прийти и поговорить, и уж точно — что сумеет объяснить. Но узнать, что его готовы принять и поддержать, оказалось приятно.       — Ладно. — Игорь встряхивается; ему самому неловко вести откровенные разговоры, так что теперь он наконец позволяет себе расслабить плечи. — Так ты чего зашел? Просто так или зацепка?       В тот день они больше об этом не говорят.

***

      Зато говорят спустя неделю, когда возвращаются в квартиру Игоря запыхавшиеся, в порванных и заляпанных кровью, копотью и грязью костюмах, лохматые и с подбитыми лицами. В «Золотом драконе» обоим пришлось несладко, но Дима знает, что главное испытание ждет его впереди.       — Так, — выдыхает Игорь, старательно изображая спокойствие. — Душ, переодеться, аптечка. Потом поговорим.       Дима мычит что-то невнятно-одобрительное и уже собирается пойти в сторону кухни, чтобы налить себе воды и наконец-то напиться, но тут Игорь перехватывает его под локоть с едва слышным хрипловатым «да че тут думать» и —       прижимает к себе.       Всего на две секунды (Дима считает) и сразу же отпускает, не давая толком опомниться и хотя бы осознать прикосновение, не то что прочувствовать и, тем более, испугаться.       — Прости, — тут же бормочет Игорь, отводя взгляд, — не сдержался. Теперь можно и в душ. Давай ты сначала, да?..       — Игорь.       Дима свой голос едва узнает. Непривычно мягкий и теплый, он опаляет даже собственные уши, а Игорь и вовсе, кажется, перестает дышать. А Дима не может перестать глупо улыбаться, хотя в груди всё клокочет от пережитого испуга — того, который продолжает легонько сковывать прохладой.       Но он отчего-то знает, что это ненадолго.       Игорь, едва услышав свое имя, замирает. Ждет, снова ждет, а потом осторожно поднимает взгляд исподлобья на Диму. Смотрит, как пес на хозяина, который не знает, то ли его пнут в бок, то ли угостят косточкой. А может, и то, и другое, и черт его разбери, в каком порядке.       — Игорь, — повторяет Дима уже шепотом, сглатывает, облизывает губы. — Игорь, я просто хотел…       — Так, стоять. Я же сказал, сначала душ, потом одежда, потом аптечка. А уже потом разговоры. За чаем или… чем покрепче. Ферштейн?       — Понял.       Справедливые и понятные условия.       Дима для пущей верности кивает еще несколько раз, а потом всё-таки уходит на кухню — демонстративно медленно, давая понять, что первым он мыться не пойдет.       Хлебая воду огромными глотками, от жажды не различая температуры, Дима думает о том, что им несказанно повезло наткнуться только на последователей, а не на самого Чумного Доктора. Зря Игорь был так самоуверен. Еще и Диму от себя отослал, не думая, что тот мог помочь в случае чего…       Он и помог. И это вышло ему боком.       Странно, но Дима по этому поводу не испытывает ни капли волнения или расстройства. Словно ничего не случилось, словно так всё и должно было произойти.       Но даже если бы сейчас его трясло истерикой, если бы он задыхался от ужаса и ничего перед собой не видел, он бы ни на миг ни о чем не пожалел. Потому что увидеть, как Игорь оказывается в реальной опасности, было куда страшнее.       В первую минуту всё было прекрасно. Ошеломленное и почти восхищенное лицо Игоря Грома, когда Дима подошел к троим его противникам сзади и в мгновение ока раскидал всех по сторонам, стоило всех наград мира.       Они отлично сработались и в паре смогли отбить еще несколько атак, но Дима знал: это ненадолго. Так и вышло — через несколько минут он отчетливо почувствовал то, чего не должен был не чувствовать никогда.       Ярость. Адреналин. Клокочущие эмоции, которые стремительно рвутся наружу.       Дима успел убежать с места драки до того, как случилось бы что-то непоправимое. За десять секунд до прибытия подкрепления — и спустя две секунды после того, как Игорь увидел. Кажется, еще не сразу понял, вообще не осознал, да его и нельзя за это винить.       Еще через пять минут Дима, сидящий на улице в паре домов от казино, прямо на асфальте у какого-то забора, и кутающий крепко сжатые кулаки в подол рубашки, получил сообщение на телефон с лаконичным громовским «ты где?».       Еще через полторы минуты Игорь уже стоял рядом, прося подняться с холодного и держа наготове пиджак. Свой Дима скинул еще до начала драки и возвращаться за ним не планировал.       Игорь не спрашивал, а Дима не говорил — они молча брели до самого дома, изредка переговариваясь о ерунде, которая попадалась на глаза, вроде странных вывесок, подозрительных шаурмичных и облезлых котов.       — Как ты? — только и спросил Игорь между делом. — Порядок?       — Да, — просто, но уверенно ответил Дима. И это было, на удивление, чистой правдой.       Теперь же он легонько вздрагивает от неожиданности, когда слышит позади себя покашливание. Снова задумался и не заметил, как Игорь подошел. А еще ведь полицейский!.. Впрочем, кажется, только с Игорем он и может быть таким безмятежным.       Только ему и может доверить всё на свете.       — Я там, это… — бормочет Игорь; его голос, всегда приятно хриплый, сейчас совсем осип. — Оставил вещи, увидишь.       — Хорошо, — кивает Дима.       «Душ» — это сильно сказано, в квартире только ванна, и та на кухне, и в ее сторону никто даже не посмотрел. Дима стягивает рубашку и быстро ополаскивается прямо из раковины, особенно тщательно промывая только ссадины на щеке и на костяшках.       Замирает на пару секунд, глядя на свои руки. Пальцы дрожат едва заметно, но это ничего, это остаточное. Всё хорошо.       Закончив с водными процедурами, Дима надевает простую черную футболку, в которой едва не тонет, а потом быстро скидывает брюки и меняет их на такие же черные мягкие спортивки. Приходится подвернуть штанины, но это ерунда — главное, что с талии не спадают.       Когда он возвращается, Игорь уже сидит за столом, сгорбившись над аптечкой и ковыряясь там. Мельком оглядывает Диму и одним кивком молча указывает на место рядом с собой.       И почему-то именно этот короткий жест пробирает до мурашек — не привычным холодом, но и не горячей волной возбуждения, а приятным, ровным теплом.       Больше всего на свете Дима хочет сейчас прикоснуться к Игорю.       Но он этого не делает, и впервые не потому, что боится. Приходится довольствоваться воспоминанием о совсем недавнем объятии — непростительно коротком — и послушно опуститься на стул рядом. А потом Игорь осторожно касается лица Димы смоченной в перекиси ваткой, и лишних мыслей не остается.       — Не щиплет? — вдруг спрашивает тот.       Дима не вывозит, он честно не вывозит, это всё слишком. Заботливый Игорь — это слишком. Игорь, сидящий от него на расстоянии вдоха, — это слишком. Игорь, хмуро глядящий на его мелкую ссадину, касающийся ее так легко и аккуратно, — это слишком.       Перекись всё-таки попадает туда, куда (не) надо, и Дима против воли дергается и шипит, не успев прикусить язык. Игорь тут же отдергивает руку и переводит взгляд с ранки на его глаза.       — Прости, прости. Надо потерпеть немного, ладно?       Голосу Дима не доверяет, поэтому кивает молча и смотрит куда-то в сторону. Потому что еще немного, и он точно сделает какую-нибудь глупость. Он слишком испугался за Игоря, он слишком рад, что всё в порядке, он слишком волнуется из-за того, что тот всё узнал, он слишком сильно хочет его поцеловать.       Но Игорь будто и не замечает его терзаний — спрашивает, хмыкнув:       — Ты это. Нормально? Я слишком близко, наверное, в обморок не решишь упасть?       — Игорь, — вздыхает Дима, сразу как-то успокаиваясь. Вот же черт, знает, как его отвлечь. — Я ведь говорил уже, я не барышня. И вообще, заканчивай, это просто царапина, а вот тебя точно нужно обработать.       — Да ладно. Потерплю две минуты.       Он наконец отстраняется, выбрасывает кусок ваты и отрывает новый, смачивает перекисью и уже тянется к рукам, когда Дима вдруг осознает происходящее и резко опускает кулаки на свои колени. Игорь вопросительно вскидывает бровь — и только спустя несколько секунд молчания до него, очевидно, доходит.       Игорь Гром ведь очень странный человек, и о некоторых действительно важных вещах он может напрочь забыть, когда беспокоится за… друзей. Но теперь всё в порядке, опасности нет.       Рука с приготовленным лекарством опускается на стол.       — Так. — Он медленно вдыхает, на миг отводит взгляд и, выдохнув, снова пристально смотрит на Диму. — Ответь сейчас на один вопрос, а дальше посмотрим. М-м?       — Хорошо.       — Мне же не показалось?       Дима чувствует, как сердце стремительно разгоняется. Это странно, потому что умом он понимает: бояться нечего, — но внутри всё начинает дрожать.       — Не показалось.       Игорь тупо кивает и на некоторое время затихает, глядя куда-то в пространство. Потом резко встряхивается, трет свободной рукой лоб — и говорит то, что Дима меньше всего ожидал услышать в этой ситуации.       — Хрен с ним, это неважно. Руки давай, обработать надо.       И смотрит выжидающе, как будто ничего особенного не произнес. Как будто только что не сломал Диме всё мировоззрение одним-единственным вопросом.       Видимо, на его лице отражаются все эмоции, потому что Игорь решает пояснить:       — Я полагаю, что если сейчас начну думать и разбираться, не приду ни к каким выводам, только загонюсь. А оно мне не надо, тебе — тем более. Руки давай, говорю. Ты же ничего, потерпишь? Я постараюсь сильно не трогать.       — Нет, подожди. — Дима прикрывает глаза обеими ладонями, пытаясь собраться с мыслями, потому что он совсем ничего не понимает. — Ты точно уверен, что правильно всё понял? Я же могу тебе… ну, как-то навредить. Случайно! — добавляет тут же.       В ответ слышится сначала тишина, потом хриплый смешок.       — Пока не особо-то вредил.       Дима молчит, искренне не зная, что сказать.       А потом по его рукам проходится теплая волна. Сбитые костяшки не задевает — оглаживает ребра ладоней, чуть сжимает тыльные стороны и некрепко смыкается на запястьях. И утягивает за собой, вынуждая открыть лицо и посмотреть прямо в глаза Игоря.       Которые оказываются слишком близко и слишком яркими.       И в этот момент — вот именно в этот, сейчас, в эту секунду, которая растягивается в маленькую бесконечность — Дима чувствует, как проваливается.       Однажды в детстве он упал под лед. Тогда он едва ли хорошо плавал, но даже если бы умел, это бы не спасло. Вода была такой холодной, что казалась обжигающей, пронзала мелкими иголками каждую клеточку тела — но больше всего горели легкие, отчаянно требуя вдоха. Одежда стала неподъемным грузом и тянула на дно, не оставляя ни единого шанса.       Дима никогда не забудет, как в панике распахнул глаза — и увидел свет. Он пробивался сквозь толщу воды косыми лучами, такими красивыми и яркими, что они казались невозможным чудом в темноте, которая так и манила в свое смертоносное логово.       Дима потянулся за лучами — и это последнее, что он помнит. Он до сих пор не знает, как в итоге оказался на поверхности, как его вытащили и привели в больницу. Он не помнит холода, который наверняка должен был испытать, выбравшись из проруби на мороз и снег, зато хорошо помнит, как впервые почувствовал другой холод — тот, который с тех пор поселился у него внутри.       Это был момент, который разделил всю его жизнь на «до» и «после».       И вот сейчас, спустя двенадцать лет, это происходит снова. Дима проваливается и тонет —       — но совсем не в холоде.       Он тонет в человеке. И выплывать не хочет; что бы ни случилось дальше, он не пожалеет об этом моменте, как никогда не пожалел бы о том, что спас Игоря Грома ценой своего секрета.       Тяжело сглотнув, Дима спрашивает одними губами:       — Показать?       Он не уверен, поймет ли Игорь, что значит для него этот вопрос. Это не просто желание поделиться или доказать что-то — это самая первая и, возможно, единственная попытка по-настоящему кому-то довериться.       Игорь понимает.       — Да, — говорит совсем неслышно.       Диме больше и не надо, никогда не надо было. Ему не стоит никаких усилий ослабить мысленный барьер и стащить его с кончиков пальцев — это не сложнее, чем закатать слишком длинные рукава свитера.       Игорь почему-то не смотрит на его руки, которые продолжает легко держать в своих — совсем как тогда, с шавермой, но вместе с тем и по-другому, потому что он и не держит почти. Захочешь — заберешь без усилий. Но Дима не хочет.       Они смотрят друг на друга так долго, что это должно было смутить, но не смущает ни одного, ни второго. Но вот, наконец, Игорь первым моргает и медленно опускает взгляд.       И выдыхает — не испуганно, не с сомнением. Восхищенно. Дима наблюдает за каждым мельчайшим изменением в его мимике, поэтому отчетливо — и не в силах поверить, что это не сон, — видит, как распахиваются ресницы, как загораются еще ярче глаза, как губы растягиваются в искренней улыбке ребенка, увидевшего цветную коробку под елкой.       — Ого… — тянет Игорь, действительно, как ребенок.       Дима все-таки опускает взгляд тоже, потому что если посмотрит на Игоря еще хоть секунду, расплачется от облегчения и счастья. Он даже в самых сладких мечтах не мог представить, что Игорь — Игорь! — не только не испугается его дара, но даже восхитится им, как подарком.       Руки Димы перевернуты ладонями вверх и уютно покоятся в руках Игоря, больших и теплых. А на кончиках бледных пальцев сверкает иней.       Это выглядит совсем не страшно, и если бы магии в нем было поменьше, Дима мог бы просто притворяться, что ее нет вообще. Вот только это неправда: при желании он может за секунду превратить комнату в холодильник. Проверено — таким был его первый серьезный выброс магии.       Еще он может превратить живое существо в ледяную статую. С людьми — слава богу — этого не происходило, но однажды он случайно заморозил бродячую кошку, после чего рыдал в подушку почти неделю и именно тогда в полной мере осознал, насколько страшен его дар.       Управляться с ним оказалось относительно несложно, но эмоции до сих пор мешают, сбивают контроль, а агрессия и злость включают самозащиту. Дима никогда не может быть уверен, что не превратит человека в сосульку, если тот неожиданно схватит его за плечо со спины — или будет открыто угрожать ему или его близкому.       Вот как сегодня, например. Противникам повезло, что приехало подкрепление, иначе переохлаждением не отделались бы.       — Охренеть, — хрипло смеется Игорь, улыбаясь уже во весь рот и рассматривая руки Димы так, словно там прямо из-под кожи цветы выросли, не меньше. — А че еще можешь?       Дима смущенно пожимает плечами.       — Да разное… Всё, что связано со снегом и льдом. Могу вызвать снегопад — не над целым городом, конечно, — исправляется и тут же задумчиво хмурит лоб. — Хотя не знаю, не пробовал. Но вряд ли. А над двором — легко.       — Пробовал? — спрашивает Игорь с неподдельным интересом, чуть сильнее сжимая ладони, покрытые снегом.       — Один раз. Под новый год. Вера с самого утра чуть не плакала, что снега нет, и вот…       Игорь хрипло смеется, утыкаясь лбом в кончики его пальцев. Дима затаивает дыхание, тут же отзывая магию обратно, чтобы не влепить ему случайно обморожение.       — Еще лед могу наколдовать, — всё-таки продолжает вполголоса и не отказывает себе в удовольствии освободить одну руку и запустить пальцы в короткие темные волосы. Теперь затихает Игорь. — По поверхности предметов, на воде, естественно, но не очень толстый… А, ну и вообще всякие фигурки изо льда делать.       — Серьезно?!       Игорь вскидывает голову, будто сразу забывая про ладонь у себя на макушке. Точнее, так Дима думает в первую секунду — а потом тот, не отводя от него вопросительного взгляда, легонько, словно машинально, подается головой к руке, как щенок. Приходится продолжить гладить, но кто был бы против.       — Ага.       — Большие?       — Ну, построить ледяной замок я не пробовал. — Дима хихикает, Игорь тоже. — Но всякие мелочи — легко.       В доказательство — или просто для того, чтобы снова увидеть блестящие восторгом глаза Игоря — он сжимает свободную ладонь, на которой уже не осталось и следа инея, раскрывает — и перекатывает в пальцах маленькую ледышку.       И понимает, что, несмотря на приятный холодок, который всегда охватывает его при использовании магии, его щеки сейчас нагреются похлеще батареи зимой. Потому что он, неосознанно совершенно, вместо обычного кубика льда кастанул сердечко. Ровное такое, как из формочки.       Игоря, кажется, ничего не смущает — слишком поглощен процессом. Касается белого сердечка, будто проверяя, настоящее ли оно, и глупо выдает:       — Холодное.       Они смотрят друг на друга.       И начинают смеяться. Дурость какая, боже.       Дима под шумок всё-таки вспоминает, зачем они здесь, берет со стола уже подсохшую ватку и несколькими короткими прикосновениями обрабатывает раны Игоря. Сначала на лице, потом на предплечье — как только умудрился? — и наконец на кистях рук. Тот во время всей процедуры послушно молчит.       Закончив, Дима стягивает со спинки стула полотенце, сворачивает из него кулек и ловко наполняет целой горсткой ледяных кубиков — теперь уже именно кубиков, — а потом тянется к Игорю и осторожно прикладывает импровизированный компресс к синяку на скуле, который уже начинает наливаться синевой.       Что ж, теперь очередь Игоря замирать, краснеть и гадать, куда деть глаза. Дима хмыкает себе под нос.       — Ты поэтому, — вдруг снова начинает Игорь, и его взгляд всё-таки серьезнеет. — Ну. Прикосновения не любишь. Да?       Увиливать нет смысла, да и незачем.       — Да, — спокойно отвечает Дима.       — Потому что можешь причинить вред человеку?       — Да.       — Дим… — вдруг пронзительно нежно и сладко, заглядывая прямо в душу этими своими невозможными щенячьими глазами. Диме самому хочется заскулить. — Дим, ты что?..       — Я боюсь, понимаешь? — тихим, доверчивым шепотом, не отводя глаз ни на миг. — Боюсь, что могу сорваться и сделать что-то непоправимое. Сегодня… был на грани.       — По-моему, ты отлично себя контролируешь, — медленно и вдумчиво проговаривает Игорь, и Дима только сейчас понимает, что большие и теплые ладони лежат на его плечах. Когда Игорь успел его приобнять? — Ты же художник, ты умеешь в тонкую работу. И посмотри, я держал твои руки, пока ты магичил, и ничего.       — Потому что тебе я доверяю, — отвечает Дима без задней мысли.       И замолкает сразу же. Хочет было прибавить что-то в свое оправдание, мол, а как иначе, напарник? Мы же вместе работаем, как тут без доверия… Но молчит, упорно сжав губы, потому что — ну на хрен! Он сказал, как чувствует, и черта с два он будет за это извиняться!..       В следующий момент эти мысли пропадают напрочь, потому что Игорь вдруг резко тянет его на себя, роняет почти, и Диме кажется, что он собирался поцеловать, но в последний момент передумал и только прижал к себе, утыкаясь лбом в его шею.       Горячая кожа — к прохладной.       Пуская мурашки вдоль спины.       Если к прикосновениям рук Дима успел привыкнуть, то вот это — финиш. Он не замечает, как выпускает полотенце, и лед рассыпается по полу кухни, не замечает вообще ничего — одним движением он подается вперед всем телом, пересаживаясь на колени Игоря, обхватывая его за шею и намертво вцепляясь руками в его футболку.       Выдох — судорожный, больше похожий на всхлип. Дима жмурится, крепче вжимаясь в явно ошарашенного Игоря, тычется носом куда-то ему за ухо и всё-таки скулит, просто не в силах сдержать это в себе.       — Ты чего? — встревоженно и максимально мягко спрашивает Игорь, ни на миллиметр не отстраняясь, а напротив — обнимает в ответ, легонько поглаживая по спине.       Дима мелко-мелко трясет головой, отказываясь отвечать. Он не сможет, просто не сможет сейчас сформулировать хоть слово.       — Котенок, — так неожиданно и ласково, что Дима всем телом вздрагивает, а потом жмется еще сильнее; щекам почему-то мокро. — Ты чего? Всё хорошо.       Игорь аккуратно поворачивает голову и коротко прижимается губами к плечу Димы через футболку. Потом еще раз, сдвигаясь ближе к шее. И еще.       — Эй. Я. С тобой, — шепчет почти, через каждое слово целуя в новую точку.       Происходящее настолько же прекрасно, насколько нереально, Дима уже снова думает, не сон ли это на самом деле. Но тут Игорь всё-таки отцепляет его от себя — только чтобы обхватить обеими ладонями лицо и усеять его поцелуями, каждый из которых как будто закрепляет сказанное ранее.       «Я с тобой».       Дима понемногу приходит в себя и первым же делом проводит ладонями по телу Игоря; даже через ткань он ощущает горячую кожу, и этого хватает, чтобы мозги закоротило.       Как же сильно он соскучился по ощущению человеческого тепла рядом с собой — и как сильно хотел получить это тепло не от кого-нибудь, а от Игоря.       — Дима, — выдыхает тот прямо в губы. — Котенок.       — Что? — отзывается Дима не громче.       — Ты… Мы… Ты хочешь?.. Ну…       — Хочу. — Теперь пришла очередь Игоря мелко задрожать от одного его слова — он чувствует это всем телом. Вот это да. — Всё хочу. Но не сейчас — иначе будет тебе обморок.       Игорь смеется, кивает понимающе — и вдруг хмыкает.       — Тактильный голод, да?       Дима задумывается; мозг сейчас похож на желе, он явно не готов рассуждать и что-то вспоминать, но если банально проанализировать ощущения…       — Да, похоже на то.       В подтверждение своих слов он освобождается из хватки ладоней, снова вцепляется в Игоря руками и ногами в крепком объятии и так затихает, давая понять, что вставать в ближайшие полчаса не планирует.       И не сдерживает глупой влюбленной улыбки, когда снова слышит хриплый смех и чувствует на спине и шее прикосновения теплых ладоней. Чего стесняться? Всё равно Игорь не смотрит.       Дима прикрывает глаза и позволяет себе раствориться в ощущении тепла, уюта и спокойствия, в этих надежных и ласковых руках. Еще многое предстоит обсудить и решить, о многом договориться — но всё это будет потом.       А сейчас Дима на пару секунд отрывает руку от спины Игоря и щелкает пальцами.       И чувствует, как его обнимают крепче.       — Блин, Дима… Какой же ты…       — Какой? — переспрашивает нарочито равнодушно, прикусывая губу, чтобы не разулыбаться сильнее.       Игорь некоторое время подбирает слова, а может быть, просто зависает, любуясь. Дима тоже приоткрывает глаза и косится вверх.       Они сидят в старинной, разваливающейся квартире, на одном обшарпанном стуле у частично сломанного стола — а прямо с потолка на них медленно падает снег. В тусклом свете уличного фонаря каждая снежинка сверкает и переливается, как крупица серебра.       Игорь снова тянет Диму от себя — только чтобы выдохнуть в его губы вместе с поцелуем:       — Волшебный.