Безветрие

Его тело менялось так, словно он оставался человеком — Асунаро хорошо поработали над своими куклами. Теперь, когда заряда было достаточно, а жизнь в его полном распоряжении, Ранмару стало не отличить от настоящего человека. Он пил кофе по утрам, водил ее за руку по заледеневшей набережной и глубже кутался в вязаный шарф, когда щеки начинали краснеть от мороза. Его беглый поцелуй на щеке — их своеобразный утренний ритуал, — был теплым, а попытки готовить вкусную еду все такими же забавными: он вооружался лопаткой и рукавицами, чтобы запереться на кухне и пытаться колдовать над плитой. Он любил радовать Сару завтраками в постель, а ужинать на веранде, под успокаивающий шорох высоких лесов. Сидя в кресле и прикрываясь случайной книжкой, она из-за корешка посматривала на светлую макушку юноши, что размеренно поливал цветы (ни одной розы, лишь нежно-лиловые фиалки: «Под цвет твоих глаз» — как говорил он) рассаженные в разукрашенных горшках, или по старой привычке наматывающий бинты на грудь (он часто просил Сару о помощи и сидел, с довольством краснея, когда смущенная девушка водила пальчиками по шее и животу). Он избавился от старого жилета чтобы перейти на пальто из коричневого твида и мягкие кофты из шерсти альпака, но с волосами ничего так и не смог сделать — они оставались все такими же забавно-пушистыми. Белыми как облако и мягкими как пух. Когда Сара запускала ладони в кудри, то невольно расплывалась в улыбке, вспоминая мягкие весенние одуванчики. Такие они собирали в плетеные корзины под августовским солнцем, чтобы засушить, а в последствии пустить на осенний чай. Сара обожала необычные сорта, но то и дело сбивала изысканный вкус непомерным количеством сахара, или заедая пышным тортом, исходящимся сладкой глазурью. Ранмару знал о ее вкусовых предпочтениях, поэтому на их кухне выполненной в светлых тонах, всегда в изобилии присутствовали разнообразные сладости: от моти, до башенок из пироженных с вишней и банок с ее любимой сладкой пастой. Ранмару нравилось наблюдать, как она уплетает угощение за обе щеки, мило краснея и щурясь от удовольствия. Иногда же он кормил ее сам, наслаждаясь видом настолько умиротворённой и бесхитростной возлюбленной в трогательном домашнем виде: волосы собраны в лохматый пучок, на ногах тапочки в стиле кошачьих лапок, белый халат с ушками. Когда Сара потягивалась, выгибая спину и вытягивая руки, то становилась похожа на большую кошку. Очаровательное зрелище. Саре очень шли милые вещи. Блузки с рюшами, свободные юбки, джинсы и смешные футболки. Особенно Ранмару она казалась милой в летних платьях: венок в рыжих кудрях, окропленная солнечным светом кожа и редкие капли веснушек. Он любил целовать ее запястья и плечи так же, как ее целовало июньское солнце — Саре так шел солнечный свет. А ее свободная от всяких оков шея выглядела особенно соблазнительно, когда он утыкался в нее носом, чувствуя как пальцы девушки забираются в лохматые кудри. Зимой же она носила мягкие свитера и теплые шарфы, что грели ее стройное тело многочисленными вязаными слоями — Ранмару не отпускал ее наружу без четкой уверенности, что она не простынет. Сара быстро засыпала в кресле, вынуждая доставать из закрамов полок клетчатые пледы, и кутать теплее — она быстро мерзла. Застывшим в исступлении декабрем, когда снег окончательно кутал землю морозной Канады в белый, они вместе бродили вдоль украшенных витрин небольшого городка неподалеку — всего полчаса езды от их уютного дома. В предновогоднем мареве все становилось ярким и праздничным, а в доме всегда пахло корицей и мандаринами. Они выискивали антикварных ангелов, чтобы водрузить на свою елку — высокую и разлапистую, приятно разящую свежей хвоей и смолой. Обвязанные мишурой они на двоих пекли пряничных человечков, украшая глазурью из топленого шоколада, а по вечерам пили горячее какао прямо на ковре возле электрического камина (Ранмару настоял на соблюдении техники пожарной безопасности — был уж слишком обеспокоенным, когда дело касалось таких мелочей). Сара даже брала его на городской каток, с неуловимым изяществом разрезая лед, пока растерянный Кагеяма неуверенно катился следом, то и дело норовя упасть. В любое время года, днем и ночью они были вместе. Они были счастливы по крайней мере он верил в это. И он делал все, чтобы ее счастье оставалось натуральным, не омраченным тяжелым прошлым, подмешивая очередные препараты то в стакан апельсинового сока, то в утренние блинчики с изюмом. Зябким февралём Сара чаще болела, от того что любила подолгу оставаться на веранде, подставляя лицо колючим снежным хлопьям. Она могла сидеть так часами, напрочь забывая о времени. Ранмару приходилось напоминать ей заботиться о своем состоянии, но когда его замечания были уже не в силах продраться сквозь апатичную баррикаду — брал на руки, ловко просунув руки под согнутыми коленками и напряженными лопатками. В такие моменты Сара укладывала голову ему на плечо и тихо сопела в ключицу, призывая к лицу бедного парня смущенную краску, а на губы умиротворенную улыбку — он хотел, чтобы так было всегда. Чтобы она всегда могла дремать настолько спокойно. Могла радостно смеяться над романтическими комедиями, а летом панически хвататься за его плечи, брызгаясь и не желая купаться — совсем не умела плавать. Но Сара просыпалась. И в отличие от Ранмару она осознавала, насколько их счастье на самом деле было хрупким и мимолетным. Насколько фальшивым, настолько же бутафорским — как карточный домик, что он выстраивал с особой страстью день за днем, месяц за месяцем. Ее часто накрывали приступы беспричинного страха, от которого она цепенела восковой фигурой и с ужасом смотрела в одну точку. Тогда Ранмару водил ладонями по узким плечам и впалым щекам разгоняя кровь, пытаясь вернуть ее назад, из психоделического бреда иллюзий. Чаще всего было достаточно накрыть ее голову объятием, устроив руки на лопатках и распущенных рыжих локонах, дожидаясь конца приступа. Реже — прибегать к холодной воде и таблеткам. — Сара, если тебе страшно, ты всегда можешь сказать мне… — с ней он говорил исключительно ласково и доверительно, сжимая хрупкие ладошки. На запястьях Сары паутинкой проступали синие вены. Взгляд в моменты приступов становился пустым и болезненным. — Не заставляй себя переживать все это снова. Это не твой грех. Он, убирая рыжие локоны за уши, нежно целовал дрожащую девушку в лоб, позволяя расплакаться на своем плече обжигающими слезами многочисленных сожалений. Ее сожаления на вкус как таблетки — на миндалинах и языке ощущаются горечью. Въедливый яд не вытравить даже чаем и какао — как ни старайся, оно будет напоминать всегда. Душевное спокойствие и благоразумие Сары впредь зависило от химического состава — она знает, что утеряла контроль не только над ситуацией, но и над своей жизнью. Давно — с момента, как чужая кровь на руках Ранмару остыла, а она выбралась из ада реального, чтобы оказаться навеки запертой в липкой пучине скорби и невыплаканных слез. Он взял контроль над ее жизнью: их победой, их мнимым счастьем, их многочисленными буднями — всем. Иногда Саре казалось, что он даже рад такому исходу — ее сломленности, ее беспомощности, ее зависимости от его поддержки. Его попытки казаться заботливым и надежным впечатляли. Ранмару был действительно мил с ней, но смертельно опасен для остальных — особенно тех, кто окажется на их дороге. Она знала, что на самом деле он был довольно жесток. В чистом омуте таились не просто черти, а бесчеловечные чудовища. Жалящее осознание периодически пронзало ее насквозь, вместе с фантомной иллюзией леденеющих трупов тех, по кому он без особого изящества прошел. По ее вине. Потому что ей не хватило сил его остановить. Потому что она оказалась недостаточно компетентна для роли мессии и лидера, потому что в пустом классе она посмела опустить столь опасную мысль в его присутствии… Потому что Ранмару был готов пойти на многое, даже если это — парочка человеческих жизней. Даже если это — жизни ее союзников, которые вложили в ее руки свои мечты и надежды… У Сары выцвел мир, а снег почернел. Она уверена, что сумей тогда спастись со своими немногочисленными союзниками — жизнь бы заиграла палящим солнечным светом и возрожденными надеждами. Наверное она бы попыталась вернуться домой, поговорить с Реко, пересилить себя ради встречи с родителями кого-то важного… Наверное она бы попыталась сблизиться с каждым из выживших, чтобы пережить горе вместе — вдохновляя и удерживая друг друга на плаву. Когда ей не снились их осуждающие взгляды и гниющие тела, она различала картинки возможного будущего: сидеть с Кейджи темными вечерами, плечом к плечу, совсем как после той первой игры; встретиться с Шином и Элисом у могил их младших сестер, чтобы вновь попытаться вымолить прощение за Канну и Реко; навещать Кью-Таро в больнице с апельсинами, а к Гину приходить чаще всего, чтобы порубиться в приставку (отчаянно подыгрывая, разумеется) и почитать пару сказок на ночь… Всего этого уже не будет. Никогда. Она заслужила все круги Ада за свой инфантилизм, за свою глупость, за свою безграничную веру в не того нечеловека. Вечный холод был ей наказанием: холод в остывшей постели, холод морозных снежных хлопьев на немеющих ладонях… Осознание холодом пробирало до костей, особенно едко под грузом падающей воды на полу душевой, все поворачивая колесико в сторону мучительных температур — и подставляя сгорбленную спину потоку. Сдавленные вопли в кулак скрывала дробь — раз, два, три. Капли крови на запястьях вымывала та же вода — раз, два, три. С Ранмару ей всегда было холодно. Ранмару любил снег и холодную газировку. Ранмару увез ее на холодное побережье, окруженное девственными лесами, тем самым оборвав все связи с их прежним миром. С особенно ревностным выражением, когда дело касалось ее прошлого. Он не дал забрать из старого дома хоть какие-то вещи — организация и так могла обеспечить победителям все возможные материальные блага: от двухэтажного домика из темного дерева, до яблоневого сада и беседки прямо под окнами. Он удалил все контакты с ее старого телефона, что хоть как-то связывали ее с прошлым: родители, учителя, одноклассники, Реко… И кого-то еще. Кого-то важного… Когда Сара — чье сердце тревожно забилось, — усмотрев на заставке каштановые вихры и канареечно-желтые заколки, попыталась заглянуть через плечо, Ранмару одернул гаджет. Посмотреть не дал, закрыв обзор спиной. Зло сжал в пальцах ее мобильник, явно мечтая разбить несчастную железку вдребезги — в его глазах отражалась неприкрытая ненависть. Напоминание о прошлом всегда болезненно — Сара больно ранилась, коля пальчики о ядовитые иглы вины. Он желал оградить ее от боли и прошлого. Любого, даже самого счастливого. Ведь напоминание о прошлом — напоминание, что не всегда она была с ним. Что когда-то она тепло улыбалась Джоу Тазуне, когда-то держала его за руку, позволяя таскать за собой сумку. Ранмару давно возненавидел Джоу Тазуну. Он разодрал его портрет в картинной галерее, он сжег брелок с щенком и давно выкинул памятные заколки. Это почти смешно — разве жалкий Джоу Тазуна ему соперник? Да, друг. Всего-то давно мёртвый друг, от которого осталось лишь обескровленное тело. В конце концов Джоу Тазуна мертв! А он — Ранмару, — вновь живее всех живых, в новом теле, со своей возлюбленной Сарой. Он имеет на нее больше прав, чем когда-либо имел Джоу Тазуна — ведь он, в отличие от ничтожного Джо, стал ее спасителем. В такие моменты беспричинной ревности его волосы забавно пушились, а взгляд пустел полярной пустыней — он будто леденел. Но он не хотел быть для нее чудовищем (сверх того, каким уже стал), потому лишь очистил все до основания, от галереи до истории браузера, мечтая начать все заново в мире, где остались лишь они вдвоем. Где только он — ее единственный друг и защитник… Но Сара не возражала — ей давно было все равно. Апатично, железобетонно все равно. Настолько, что предложи ей кто спрыгнуть с крыши многоэтажки, она бы лишь флегматично кивнула головой, даже не переменившись в лице. Причина — она давно сидела на сильных успокоительных и горстями глотала антидепрессанты. Ранмару делал все, лишь бы она не попыталась вскрыть себе вены в ванной, совсем как в первую неделю после их побега. В его памяти до сих пор грохочет ужасающий треск: остывшая вода, спешно намотанные бинты на худых запястьях, обнаженное тело в его руках, слипшиеся рыжие волосы и откинутая на его плечо голова… Ранмару считал, что имеет право забрать ее себе — всю без остатка. Он считал, что все оставшиеся в мире до той самой игры более не имеют никакого значения. Не имеют прав на его Сару. На жизнь его Сары. На ее мысли. Ни Реко Хиросе, что навязчиво пыталась звонить, ни надоедливый призрак Джоу Тазуны видениями его Сары. Он не видел снов, не видел осуждения — не успел привязаться настолько, чтобы действительно страдать. Они все остались для него ступеньками к достижению цели — будущему с его Сарой. Сара же беспечно отдала им свое сердце и возможно какая-то ее часть навсегда осталась с ее мертвыми союзниками. Они мучили ее, изъедая душу, заставляя просыпаться в мучительных криках и судорожно глотать воздух, желая расцарапать горло своими же руками. — Простите… Простите меня… — повторяя из раза в раз, будто молитву у алтаря. Она задыхалась от подступивших слез. — Все в порядке, Сара. Они остались в прошлом. — Горячо шепча в висок, и вытирая ледяной пот со лба. — Никто тебя не тронет. Я не позволю. Прижимая дрожащую Сару в темноте, он слишком сильно обхватывал ребра, ближе к себе. Не отдаст. Никому, даже теням их прошлого. Он был готов убивать их снова и снова, лишь бы освободить Сару из ледяной хватки галлюцинационного бреда. Был готов сжечь остывшие тела, был готов выживать образы и из ее памяти, заставлять запивать приступы таблетками. Он уверен — пройдет несколько лет и лица исчезнут, черты сотрутся, как набегающие волны размывают морской песок, не оставляя следов. Сара сможет спать спокойно: ее тело не содрогнется от накатывающих ужасов кошмарных сновидений, ее сердце не забьется в приступе паники, ребра не сведет от боли, а с губ не сорвутся чужие имена… А до того момента он будет и дальше защищать ее. Ведь он единственный во всем свете способен защитить свою Сару.