your freckles lead the way

this feeling is amazing hands on your waist your freckles lead the way i trace your constellations

— Так ты сегодня ни с кем не подрался? — спрашивает Феликс, внимательно разглядывая чужое лицо, бросая взгляд на костяшки, что не тронуты свежими ссадинами. Ли по привычке собирается сходить за аптечкой, чтобы помочь обработать новые повреждения, но в итоге так и замирает у порога, даже немного удивляясь их отсутствию, — Джисон приходит к нему каждый вечер, когда родителей нет дома (а их нет практически всегда), и каждый раз с явными последствиями очередной драки на теле, которые Феликс уже так умело и аккуратно приноровился обрабатывать своими нежными руками, зная, как сделать это мягче, чтобы доставить как можно меньше боли, — пусть Джисон никогда и не показывает её, стойко перенося все махинации младшего с перекисью и бинтами. — Нет... Я очень разозлился на одного ублюдка, но так и не смог ему навалять, — Хан запинается, не сводя с него своего особенного я-смотрю-так-только-на-одного-человека взгляда, и Ли, наверное, впервые видит его настолько серьёзным. — Я в тот момент подумал о тебе, и... В общем, это меня остановило. Даже когда я просто думаю о тебе, мне сразу становится спокойнее, и на удивление не хочется разбить никому лицо, — он усмехается, затем снова становясь серьёзнее и добавляя: — Ты делаешь меня лучше, Феликс. Одним своим существованием. Ли на это только улыбается, качая головой, и, привставая на носочках, обнимает, руками обвивая шею. Мягко притягивая чужое лицо ближе, почти на расстояние выдоха, он произносит: — Неправда. Это полностью твоя заслуга. Ты сам по себе хороший человек и справился бы с этим и без меня. — Ликс, ты же знаешь, что это не так... Сколько Джисон себя помнил, злость всегда была внутри него, буквально горела огнём и рвалась наружу почти каждую секунду его существования — неудивительно, что большая часть его школьной жизни прошла в кабинете директора, а когда он стал взрослее, к этому прибавилось еще и множество ночей в отделении полиции — и всё это за драки, в которые он встревал с завидной регулярностью. Только так он мог выплеснуть хоть какую-то часть той ядерной смеси, что разрушала изнутри и не давала здраво мыслить, — и Джисон сам не знает, откуда в нём это и в какой момент впервые проявилось. Вероятно, всё дело в неблагополучной семье и в том, что почти всё детство он провёл на улице — а в тех условиях по-другому не выжить, кроме как обозлившись на весь мир и запрятав глубже любые другие эмоции и чувства, что могут сделать тебя уязвимым. А когда он всё же каким-то чудом попал в школу, то уже просто не смог иначе — злость затмевала собой всё остальное, его могло вывести из себя любое сказанное в его адрес слово, и так бы наверное и продолжалось, если бы однажды учитель математики не поставил его в пару с Феликсом, чтобы тот хоть немного подтянул отстающего ученика. И не важно, что Ли учился классом младше — все одноклассники Джисона упорно отказывались иметь дело с самым проблемным парнем в школе. А Феликс почему-то не отказался. Джисон до того случая не обращал особого внимания на тихого парня, что всегда вёл себя примерно и учился на отлично, и к тому же был из обеспеченной семьи — а с такими у Хана никогда не ладилось. Но здесь всё вышло по-другому — он и сам не заметил, как вот уже часами слушал рассказы Феликса про уравнения и производные, а потом и не только про них, — голос младшего как-то необычно влиял на него, успокаивая, а его прикосновение могло утихомирить зарождающуюся внутри бурю буквально за секунды. И со временем Джисон осознал, что ему нравится такое влияние, а ещё позже — что сам Ли ему тоже нравится, и для него это было особенно в новинку. Чтобы иметь возможность быть рядом, не страшась навредить такому хрупкому, светлому Феликсу, похожему на редкое произведение искусства (Джисон не особенно в нём разбирался, но для него самое настоящее искусство выглядело именно так), он научился относиться к младшему с теплотой и нежностью, на которые, как оказалось, всё-таки был способен — или просто рядом с Феликсом это получалось само собой. Так или иначе, но они стали проводить много времени вместе — Ли наконец нашёл того, с кем мог быть собой, не надевая масок, как делал всегда в присутствии родителей или в своём кругу общения, где ему было так невыносимо находиться. И Феликс уже давно привык к тому, что ему было холодно практически постоянно — но рядом с Джисоном почему-то всегда становилось тепло. — У тебя снова холодные руки? — спрашивает Хан, снимая его ладошки со своей шеи, беря в свои и согревая. — Ты же знаешь, они всегда такие, но сейчас согреются, — улыбается Ли. — Пойдём? Он ведёт Джисона за руку в сторону своей комнаты, где усаживает его на кровать, а сам собирается сходить на кухню. — Я принесу тебе что-нибудь поесть. — Подожди... Старший удерживает его за руку, замолкая и некоторое время просто любуясь — в одной только длинной домашней футболке, без макияжа и с чуть растрёпанными светлыми волосами Феликс выглядит так особенно нежно и притягательно, что сейчас не хочется отпускать его даже на пару минут. — Что такое? — Не ходи никуда... — А как же тот пирог, что тебе так понравился? Ты, наверное, голодный... Джисон не даёт закончить фразу, притянув к себе ещё ближе, — Феликс под взглядом горящих глаз смущённо улыбается, немного краснея и чувствуя, как внутри растекается такое уже знакомое тепло. — Всё, что мне нравится, уже здесь. — Хорошо, я останусь, — шепчет Ли, смотря в его глаза сверху вниз и свободной рукой ласково убирая прядку с его лица. — Иди сюда... Джисон притягивает его, усаживая к себе на колени, и Феликс тут же обхватывает ногами его торс, кладёт свои ладошки ему на шею, приобнимая, — и не сводит с лица старшего взгляда красиво блестящих глаз, который он дарит только ему одному, — взгляда, полного доверия и желания быть как можно ближе, ощущать как можно сильнее. Постоянно касаться. Бесконечно чувствовать. И Джисон знает, что Феликс видит его душу, всё, что прячется у него внутри, и даже тот пугающий огонь, который сам Хан в себе так ненавидит, — но Ли он совершенно не пугает, не отталкивает и не заставляет отказаться от его прикосновений, скорее наоборот — он тянется к этому огню, словно мотылёк, летящий на свет, только в отличие от мотылька он точно уверен, что не сгорит и не погибнет, потому что пламя это для него живительное, позволяющее почувствовать всё ярко и по-настоящему, так, как до встречи с Джисоном он ещё никогда не чувствовал. Да, старший всё это знает, и Ли не раз уже ему об этом говорил, много раз показывал, но он всё равно не может поверить до конца, что кто-то настолько светлый и чистый, как Феликс, может доверить всего себя такому, как он, Джисон, испачканному в грязи и жестокости улиц, поэтому каждую их встречу он снова и снова задаёт один и тот же вопрос: — Почему ты со мной..? И всегда он получает один и тот же ответ — Феликс, обводя своими аккуратными пальчиками каждую чёрточку его лица, вырисовывая мягкими подушечками одному ему известные узоры на чужих скулах, спускаясь ими к приоткрытым губам и ловя тыльной стороной ладошки короткие, но такие горячие поцелуи, с придыханием шепчет: — Потому что чувствую себя живым только с тобой... И в доказательство своих слов в следующее мгновение целует, вернее, сперва едва весомо касается своими губами джисоновых, поначалу робко и с каким-то особенным трепетом, но даже одно такое лёгкое прикосновение вызывает внутри Хана невероятно яркую бурю эмоций, зарождая желание большего, — он хочет целовать, целовать и снова целовать. Не останавливаясь и не теряя ни одной драгоценной секунды, так, чтобы этот чарующе сладкий вкус его Феликса сохранился на губах ещё надолго, напоминая о проведённых вместе мгновениях вплоть до следующей долгожданной встречи. Джисон это и делает, незамедлительно отвечая на порыв Феликса и погружая обоих в такую волнующую истому, что окружает их двоих словно пеленой, отрезая от всего внешнего мира и заставляя забыться, раствориться, потеряться в этом бесконечно открытом космосе захватывающих всё их естество ощущений. Но в то же время они оба находят смысл друг в друге, в той связи, что притягивает их тела и души, находят излечение и то спасение, в котором так отчаянно нуждаются. И особенно нуждается Джисон, потому что лишь Феликс может превратить неукротимый, яростный огонь внутри него в то чувственное пламя, которое находит выход в горячих, но не обжигающих прикосновениях — они оставляют на коже не ожоги, а приятные до дрожи и сладостно-волнующего забытья покалывания. Хан неторопливо ведёт языком сначала по верхней губе, продлевая момент томительного предвкушения, потом посасывает нижнюю, всё так же не спеша и задерживаясь на ней подольше, своими тягуче медленными действиями лишая Феликса способности мыслить хоть о чем-то ещё, кроме того, как до невозможного сильно хочется почувствовать всё отчётливее, ярче, пробуждая в нём жажду настоящей, ничем не ограниченной близости, которую он желает ощутить каждым миллиметром кожи и каждой клеточкой тела. Ли всегда поначалу ведёт себя нерешительно, не отпуская себя полностью, будто пугается своих же собственных желаний, что возникают в его голове рядом со старшим, — именно поэтому Джисон не торопится, долгими, горячими поцелуями словно уговаривает Феликса расслабиться, забыть о смущении и открыться перед ним полностью, обещая подарить ни с чем не сравнимые ощущения. Сделать так, чтобы Феликсу было по-настоящему хорошо, так, чтобы он почувствовал, как много значит для него, насколько Хан обожает его всего, каждую часть его тела и даже каждую веснушку на его коже, — это, наверное, самое искреннее, чего желал Джисон за всю свою бесполезную и пустую жизнь, какой она была до встречи с тем, кто привнёс в неё смысл и развеял тьму приносящим надежду светом. И с каждым прикосновением, с каждой секундой Феликс становится всё менее скованным, в его теле постепенно остаётся всё меньше контроля, а в действиях — сдержанности, и если до этого он только позволял себя целовать, то теперь активнее отвечает, сам углубляя поцелуй и зарываясь ладошкой в мягкие тёмные волосы, и от таких приятных касаний маленьких, нежных пальцев к коже головы Джисон довольно мычит в его губы, руками обхватывая талию младшего и притягивая к себе как можно ближе. Губы Феликса такие мягкие и восхитительные на вкус — сладкие, но не приторные, — скорее напоминающие только что поспевшие, наполненные солнечным теплом ягоды малины в самом жарком месяце лета, что оставляют после себя яркое и долгое послевкусие. И хочется пробовать их снова и снова, пока вкус наконец не приестся, — хотя Джисон уверен, что губами Феликса он не насытится никогда. Поэтому он не отрывается от них как можно дольше, так долго, пока в лёгких не кончается воздух, — и, когда это происходит, ему всё же приходится нехотя отстраниться. Они какое-то время смотрят друг другу в глаза, тяжело дыша, — во взгляде Ли уже явно читается растущее желание и позволение продолжить начатое, но в то же время он как будто всё ещё чувствует себя неуверенно, и потому Хан слегка охрипшим голосом произносит, медленными, успокаивающими движениями поглаживая поясницу: — Расслабься, хорошо? Мы ведь доходили до этого раньше... Ты же доверяешь мне? Феликс кивает, ни на секунду не задумываясь, и затем в доверительном жесте кладёт голову старшему на плечо, подставляя свою шею и позволяя уткнуться в неё, — Джисон проводит носом по разгорячённой коже, вдыхая потрясающий запах, который в такие моменты становится особенно сильным и ещё больше будоражит сознание. И так сводит с ума, что Хан, даже не успев осознать этого, начинает покрывать поцелуями особенно чувствительные участки кожи, зацеловывает венку на шее и вдоль неё поднимается выше, прокладывая губами дорожку из влажных следов, которые, даже лишившись прикосновений, ещё долго хранят на коже ощущение их присутствия, — о реакции Феликса свидетельствует его участившееся дыхание, дрожащие руки, упирающиеся в грудь старшего, и то, как он невольно наклоняет шею чуть вбок, открывая ещё больше пространства для действий. Джисон не может не воспользоваться этим — губами повторяет тот же самый путь, что и до этого, только теперь задерживается на каждом участке дольше, слегка оттягивая тонкую кожу, посасывая и оставляя уже видимые следы, которые расцветают пока ещё розоватыми, едва заметными узорами. Не прекращая ласкать шею, он пускает в ход и свои руки, ладонями оглаживая поясницу, после перемещая их на бока и спускаясь к бёдрам, едва прикрытым свободной футболкой, — а затем его горячие пальцы наконец касаются оголённой кожи, пока ещё только внешней поверхности бедра — но этого оказывается достаточно, чтобы вызвать у Феликса короткий, едва слышный, но всё же самый настоящий стон. И для Хана это словно подтверждение, что он всё делает правильно, словно зелёный свет к дальнейшим действиям — младший теперь точно готов к большему — поэтому Джисон, скользя языком выше по шее, поднимается к уху, обводит им мочку, пока его ладони перемещаются на феликсовы ягодицы, несильно сжимая их, отчего тот дрожит крупнее и дышит прерывистее, теряясь в сразу стольких кружащих голову ощущениях. Хан оставляет дорожку из коротких, смазанных поцелуев на скулах, линии челюсти, подбородке, словно хочет как можно скорее добраться до таких манящих губ, — но на этот раз Феликс первым находит губы старшего, тянется, приникает к ним в каком-то отчаянном порыве, будто ему так жизненно необходимо почувствовать Джисона именно сейчас и кроме этого ничего больше не имеет значения. И теперь поцелуй ещё более глубокий, горячий и до того чувственный, что в низу живота всё сводит и желание словно струится по венам жидким огнём, — оба забываются, целиком и полностью отдаваясь происходящему. Феликсу кажется, будто он буквально плавится в чужих руках, теряя границы между сном и реальностью, — то, что с ним делает сейчас язык старшего, толкаясь между приоткрытых губ, заставляя раскрыть их ещё больше и тут же проникая внутрь, переплетаясь с его языком и вызывая приглушённый стон в поцелуй, то, что делают горячие пальцы, задирая футболку и принимаясь выводить узоры на покрывающейся мурашками коже, скользя по рёбрам всё выше, — уже этого всего достаточно, чтобы в мозгу Ли промелькнула мысль, что вот-вот, ещё немного, и он просто умрёт от переизбытка ощущений, но в то же время его тело просит ещё и ещё, словно умоляя ни за что не останавливаться. А Джисона просто ведёт. Ведёт от того, какой Феликс становится податливый, льнущий к нему сам, доверительно открывающий себя всего перед ним — он ёрзает, сидя на его бёдрах, пытаясь прижаться как можно сильнее и прислоняясь к его груди своей, — даже через одежду они ощущают жар, исходящий от тел друг друга. И его хочется почувствовать полностью, так, чтобы ничего больше не разделяло, чтобы кожа к коже и тело к телу, — потому Джисон, разрывая поцелуй и ловя на себе затуманенный возбуждением взгляд, торопится полностью снять с младшего футболку, а затем избавиться от своей, чтобы как можно скорее вернуться к прерванному занятию, словно он ни секунды больше не сможет протянуть без этих мягких, до безумия целовательных губ — да Феликс и весь целиком такой же, будто созданный для того, чтобы покрывать с головы до ног поцелуями, уделяя внимание каждой части его прекрасного тела. Джисон ничего сейчас не хочет сильнее, чем именно это и сделать, но сперва он снова затягивает Ли в долгий, сладкий поцелуй, теперь уже сразу запуская язык в чужой рот, горячо и мокро вылизывая, чувствует, как язык младшего сам толкается навстречу, — он слегка прикусывает его, удерживая между зубов, посасывает, обхватывая губами, — Феликс весь извивается, умоляюще трётся о чужое тело и всё ощутимее дрожит, руками беспорядочно шаря по джисоновой спине. А тот резко выпускает губы Ли и выдыхает одновременно с хриплым стоном, когда в один момент младший задевает его пах своим возбуждением, отчего в штанах становится ещё невыносимее и до боли тесно, — Феликс неосознанно двигается ещё и ещё, повышая градус напряжения и лишая последних остатков рассудка. Джисон сперва не может пошевелиться и просто наблюдает, как Ли, прикрыв глаза и упираясь в его плечи, толкается снова и снова, откидывая голову назад и сводя с ума негромкими и протяжными стонами, невольно кусает свои припухшие от поцелуев губы, поглощённый собственным возбуждением. Эта картина всё быстрее доводит желание до предела, и Хан, по-прежнему удерживая Феликса за талию, подаётся бёдрами навстречу, стремясь максимально прижаться, — пусть и через одежду, но он чувствует всё слишком ярко, как и младший, который уже буквально захлёбывается в ощущениях, — Джисон толкается всё чаще, Ли так же отвечает, раз за разом проходясь пахом по его напряжённому члену, заставляя теперь уже его самого громко и неконтролируемо стонать, заглушая тихие и становящиеся всё более частыми и короткими звуки, издаваемые Феликсом. Пусть между ними всё ещё слой одежды, но происходящего достаточно, чтобы оба уже сейчас дрожали от накрывающего с головой удовольствия, — Хан, чувствуя, что осталось совсем немного, тянется к губам Феликса, сминая их в жарком, даже каком-то судорожном поцелуе, и младший, едва ощутив такие знакомые, но всё ещё до сладкой дрожи волнующие действия горячего языка в своём рту, больше не может сдерживаться — внутри словно что-то взрывается, а глаза застилает пеленой. По телу будто разряд пробегает, и Феликс, в последний раз простонав, обмякает в объятиях старшего, — Джисон кончает почти одновременно с ним, случайно в порыве прикусывая губу Ли, но затем ласково зацеловывает потревоженное место, словно извиняясь, и, тяжело дыша, шепчет, едва приходя в себя: — Всё хорошо? Феликс бормочет что-то неразборчивое, обессиленно опуская голову ему на плечо, — Джисон, приняв это за утвердительный ответ, медленно гладит того по спине и аккуратно целует за ухом, пока сам восстанавливает сбитое дыхание. Удивительно, как ненадолго его хватает, когда дело касается Ли, — хотя его близость уже сама по себе на него так особенно влияет, и он не может думать ни о чём другом, кроме как о возможности (и желании) ощущать такого Феликса, как сейчас, в своих руках, — его ладошки, обвивающие шею, и то, как он всё ещё подрагивает после пережитого. И то, что вызывает особенное чувство где-то в груди, — Хан видит и знает, что Ли ему доверяет и всё происходящее ему действительно нравится, а, значит, можно по-настоящему насладиться такой возможностью дать Феликсу всё то, что он заслуживает, показать тот мир эмоций и ощущений, что человек может открыть в себе во время близости с кем-то, — и именно это Джисон намерен воплотить в реальность. Он дожидается, пока дыхание Ли хотя бы немного, но выравнивается, а сам он почти перестаёт дрожать — тогда Хан потихоньку, сперва едва весомо касаясь губами, принимается целовать доступные участки его кожи — начиная с мочки, постепенно переходя на линию челюсти и с неё на шею — кожа там сейчас влажная от пота, но даже так прикасаться к Феликсу чертовски приятно, и Джисон соврёт, если скажет, что не хотел бы делать это хоть целую вечность. Ли, поначалу не особенно обращавший внимание на эти будто ленивые, лёгкие прикосновения, замирает, как только чувствует, что чужие губы по мере приближения к нижней части шеи прижимаются всё сильнее, задерживаются всё дольше и, судя по всему, намереваются проложить свой путь ещё ниже. Феликс, для которого зона между шеей и ключицами, как и сами ключицы, всегда была особенно чувствительным участком, заметно напрягается, ощущая, как в животе будто затягивается узел, — его щёки снова горят, сердце начинает биться в два раза чаще, — а когда Джисон на пробу ведёт языком по нежной, слишком восприимчивой к таким касаниям коже, Ли громко выдыхает, вздрагивая, и резко выпрямляется, вынуждая Хана отстраниться. Феликс смотрит на него слегка напуганно, но в то же время его глаза лихорадочно блестят, — он едва может произнести: — Это... Слишком... Он не договаривает, не в силах описать неописуемое, то, что он ощущает, когда Джисон касается его так. А тот всё понимает без слов — он берёт лицо Феликса в свои ладони, большими пальцами поглаживая скулы, а потом, мягко и успокаивающе поцеловав в губы, спрашивает: — Но тебе нравится... когда я так делаю? Ли, словно смущаясь своих эмоций — хоть это и удивительно после того, что между ними уже было, немного робко кивает в ответ. — Хочешь, чтобы я продолжил? После этого вопроса щёки Феликса становятся по-настоящему пунцовыми — Джисон сейчас смотрит на него так, что внутри всё переворачивается, а ноги предательски слабеют — и если бы Ли сейчас попробовал подняться, он бы совершенно точно не смог устоять. А ещё картинки того, что может произойти дальше, в его голове такие притягательные смущающие, что Ли при одной мысли об этом становится слишком плохо и одновременно слишком хорошо. Но он всё же хочет узнать, каково это, — его кожа горит буквально везде, жаждая получить свою долю обещанных прикосновений. Наконец Феликс еле слышно выдыхает: — Хочу... Как только Джисон получает это позволение, то, подхватывая Ли под ягодицы, приподнимает, после аккуратно опуская на кровать и укладывая на спину. Он нависает сверху, опираясь на локти по бокам от младшего, наклоняется к его лицу и целует долго, никуда не торопясь, уделяя достаточное время верхней, нижней губе, чередуя их, так, чтобы Феликс максимально расслабился и забыл о любом смущении или страхе. И у него это получается — Ли буквально чувствует, как из мышц уходит напряжение, — он снова впадает в то состояние, когда тело будто плавится, становясь невесомым, а мозг отключается и все беспокоящие его мысли отходят на второй план, остаётся только одна единственная — и скорее не мысль, а ощущение, что тёплой, до невозможного приятной волной распространяется по всему телу, пробирая до самых кончиков пальцев. Сейчас он чувствует себя по-настоящему живым. Джисон, отрываясь наконец от его губ, целует коротко в самый их уголок, будто на время прощаясь, спускается ниже, оставляя поцелуй на подбородке и затем под ним, этим заставляя Феликса немного запрокинуть голову назад и открыть полный доступ к шее, на которой так правильно смотрятся бледно-лиловые следы от предыдущих действий, совсем не портя красоту нежной кожи, а скорее особенным образом дополняя её. Он проходится по ним теперь уже языком, вычерчивая поверх старых следов влажные узоры, обводит очертания выступающего кадыка и слышит совсем тихий полустон-полувыдох — но Джисону хочется слышать Феликса громче, полноценнее, раскованнее — и он точно знает, что делает, когда в следующее мгновение переходит ниже, на прежде ещё нетронутые участки. Он задерживается губами на впадинке у ключицы, что долго зацеловывает, позволяя Ли привыкнуть к ощущениям, и только потом идёт дальше — одним размашистым движением горячего языка проходится по выступающей косточке, а затем снова и снова, только уже медленнее, очерчивая её и ласками особенно тонкой, чувствительной здесь кожи добиваясь от Феликса уже полноценного стона. После Джисон целует и под ключицей, не обделяя вниманием ни один участок, — да, ему безумно нравится целовать всего Феликса, но сейчас уже буквально не терпится перейти к тому, что он мечтал сделать словно целую вечность. Сперва на несколько мгновений он отстраняется, чуть приподнимаясь и любуясь стройным, изящным телом, светлой кожей груди, что тоже покрыта веснушками — пусть не такими заметными и яркими, как на лице, — но у Джисона всё равно перехватывает дыхание от того, насколько потрясающе и трогательно это выглядит, — и одновременно его сводит с ума предвкушение и осознание того, что он сможет свободно, сколько пожелает, прикасаться к такому соблазнительно красивому телу и пересчитывать хоть все-все веснушки своими губами. Едва находя в себе силы оторвать взгляд от такой картины, он переводит его на лицо младшего, который, прикрыв глаза и замерев в ожидании, часто и тяжело дышит, — наблюдая за реакцией, Хан оставляет первый мягкий поцелуй на его груди, замечая, как у младшего тут же начинают подрагивать ресницы, а сам он судорожно вздыхает, пальцами вцепляясь в простыни и сминая их от нахлынувших ощущений, как только Джисон принимается осыпать горячими поцелуями кожу, выцеловывая каждый её миллиметр и каждую веснушку, всё ближе и ближе к напряжённой вершинке. Когда он останавливается совсем рядом, в такой дразнящей близости от неё, Феликса уже всего потряхивает — еле сдерживаясь, он жалобно хнычет и кусает губы, заходясь возбуждением, — все его ощущения словно сконцентрировались в одной точке и сверхчувствительные сейчас нервные окончания буквально ноют от такого невыносимо затянувшегося ожидания. Младший выгибается всем телом навстречу чужим губам, когда они наконец накрывают сосок, вбирая в рот и посасывая, он почти что задыхается и с каждой секундой всё крупнее дрожит, пока горячий, немного шершавый язык обводит чувствительную кожу, он думает, что ещё чуть-чуть и всё же потеряет сознание, когда Джисон, не прекращая движений языком, пальцами несильно сжимает второй сосок, чуть оттягивая, после накрывая вершинку большим пальцем и массируя её. Феликс ещё не испытывал ничего подобного на себе, ничего не ощущалось им так ярко, — и ему кажется, что от одних таких действий чужих пальцев, губ и языка одновременно он уже сейчас готов кончить во второй раз, даже не прикасаясь к своему напряжённому члену, — хотя так и тянет это сделать, потому что в белье снова становится нестерпимо тесно и хочется избавиться от давящей ткани. Окончательно лишаясь возможности контролировать себя, он резко приподнимается на локтях, вынуждая Джисона оторваться от своего занятия, и пытается дотянуться рукой до собственного возбуждения, но Хан не даёт ему этого сделать, мягко перехватывая на пол пути, а потом подаётся телом вперёд, слегка подталкивая и заставляя улечься обратно. Он снова наклоняется к лицу младшего, сокращая расстояние между их губами до минимального, и шепчет, обдавая горячим дыханием: — Позволь мне... Утягивая уже совсем ничего не соображающего Феликса в поцелуй, он ладонью ведёт по его груди, животу и ниже, накрывает пока ещё через слой ткани уже явно ощутимый бугорок, слегка сжимая и поглаживая, — его губы ловят каждый рваный выдох, всхлип и стон младшего, который места себе не находит от подступающего удовольствия и всё отчаяннее толкается навстречу чужой ладони. Джисон, разрывая поцелуй, что-то жарко шепчет ему на ухо, но Ли не может совершенно ничего разобрать, потому что в этот момент горячие пальцы проникают под бельё, обхватывая напряжённую плоть и начиная двигаться, — у Феликса только белый шум в ушах и неспособность слышать даже собственные стоны и выдыхаемое им в лихорадочном бреду джисоново имя. Хан, ускоряя движения рукой и чувствуя, что младший уже совсем близко к пику, не может не смотреть на него — он ещё не видел Феликса таким открытым перед ним, позволившим себе забыть обо всём и вся, раскрепощённым и настолько отзывчивым на все его прикосновения, — Ли доводит уже самого Джисона до горячечного безумия, так восхитительно ластясь и подставляясь под его губы и руки, — и как будто бы этого всего мало, он и выглядит в этот момент крышесносяще и пиздец как горячо — искусанные, припухшие от поцелуев губы, раскрасневшиеся щеки, капельки пота, блестящие на коже, спутавшиеся влажные пряди светлых волос и им, Джисоном, оставленные на шее и ключицах метки, видя которые, он, наверное, только сейчас по-настоящему верит, что младший и правда доверил ему всего себя. И, чёрт возьми, такой Феликс — это личная, пленяющая до нехватки воздуха в лёгких и спёртого дыхания, отныне самая любимая джисонова эстетика. Он, кажется, готов отдать всё, что угодно, чтобы ещё не один, и не два, и даже не сто — а бесконечное множество раз иметь возможность увидеть эту картину. И это протяжное и хриплое «Джи...сон», когда младший в последний раз толкается навстречу его пальцам, простонав и выгибаясь всем телом, — отзывается в самом низу его живота тянущим и сводящим внутренности возбуждением, таким сильным, что он сам чуть ли не стонет во весь голос, опускаясь на кровать рядом с подрагивающим после оргазма и обессиленным Феликсом, прижимаясь к нему и зарываясь носом в приятно пахнущие влажные волосы. Он целует его в макушку, а после хочет встать, чтобы сходить в душ и самому снять напряжение, не тревожа Ли и позволив ему отдохнуть, но тот вдруг хватает его за локоть, удерживая, и тянет обратно, заставляя улечься возле себя. — Ты куда? — тихо шепчет Феликс, поворачиваясь на бок, чтобы видеть лицо старшего. — Мне нужно в душ... Ли не даёт ему договорить. — Да, понимаю... Но может, я смогу помочь? — Ликс, тебе не обязательно... — Но я хочу. Правда, хочу, — добавляет он чуть громче, хоть сам и немного смущается того, о чём говорит, — попробовать... помочь тебе. — Ох, я... Джисон, может, и сам хотел бы этого, — и как только он представляет Феликса, проявляющего такую инициативу... Чёрт, он почти что готов закончиться, как человек, прямо здесь и сейчас. Но в то же время он не уверен, что Ли готов к такому, и потому ещё раз уточняет, внимательно заглядывая в глаза напротив: — Ты уверен..? Феликс тут же быстро-быстро кивает, усилием воли заставляя себя не опустить глаза, пряча своё смущение, — но одновременно с этим в нём просыпается какое-то особенное чувство предвкушения, смешанное с интересом и желанием увидеть, как на его следующие действия отреагирует Джисон, — а ещё Ли очень сильно хочет ответить тем же, так же позаботиться, как и сам старший до этого позаботился о нём. — Хорошо... Только не делай ничего того, что тебе самому будет неприятно. На самом деле, Джисон пока не до конца понимает, что именно собирается делать Феликс, но как только тот пересаживается ближе к его ногам, мягко подталкивая и чуть раздвигая их в стороны, а потом устраивается между ними — Хану тут же всё становится слишком понятно — и теперь он не уверен, что сам готов к тому, что случится дальше. А Феликс всё яснее чувствует подступающее волнение, потому что раньше он никогда не делал подобного. Ли нервно сглатывает, пытаясь унять дрожь в руках, — желание испытать что-то новое и выразить через это своё особенное отношение к Джисону в конечном итоге оказывается сильнее, придавая ему чуть больше уверенности и смелости, — и в следующее мгновение он уже расстёгивает джинсы, своими миниатюрными, ловкими пальцами быстро справляясь с ремнём, а затем стягивает мешающую одежду вместе с бельём, — старший с облегчением выдыхает, ощущая долгожданное освобождение от давящей ткани. Феликс снова останавливается, не зная, что делать сначала и как подступиться, — он сосредоточенно разглядывает возбуждённый, налитый кровью член, никак не решаясь дотронуться. Хан не осознаёт, что уже какое-то время практически не дышит, наблюдая за этой картиной, не в состоянии пошевелиться или сказать хоть что-нибудь — есть что-то особенно сводящее с ума в этой робкой невинности и неопытности, что-то особенно возбуждающее в том, как Феликс изучает его глазами, выхватывая каждую деталь, и не сводит горящего интересом взгляда, — а когда он незаметно для самого себя облизывает пересохшие губы, но очень даже заметно для Джисона, — тому приходится стиснуть зубы, сдерживая рвущийся наружу стон, сжимая в кулаке ткань простыни до побелевших костяшек, — потому что невозможно спокойно смотреть и ничего не делать, пока тебя таким образом неосознанно, но всё же дразнят. Ли наклоняется ниже, снова проводя языком по нижней губе, — больше всего на свете Джисону хочется его подтолкнуть, поторопить, чтобы эта пытка не затягивалась надолго, но он просто не может принудить младшего что-то сделать, пока тот сам не решится. И его ожидание всё же вознаграждается, когда Феликс, протянув руку, обхватывает ладонью напряжённую плоть и медленно ведёт по всей длине, сперва аккуратно и словно боясь сжать слишком сильно, но, замечая, как из-за его действий учащается дыхание старшего, немного смелеет — сжимает пальцами крепче и двигается интенсивнее, слыша в ответ уже негромкие постанывания. Не убирая руку, он опускается ещё ниже, замирая в паре миллиметров и щекоча чувствительную кожу головки своим дыханием, прежде чем наконец касается её губами — почти невесомо, будто вскользь, — затем на мгновение отстраняется и дотрагивается снова, в этот раз обхватывая самый кончик, медленно обводя языком, словно хочет распробовать, — Джисон стонет, когда чувствует, как мягкие, пухлые губы вбирают чуть больше, посасывая, и, когда он думает, что скоро получит долгожданную разрядку уже от одних только этих приятных ощущений, Феликс вдруг отодвигается. Хан приподнимается, оперевшись на локти, чтобы лучше увидеть лицо младшего — даже в полумраке видно, как его глаза блестят, — он спрашивает охрипшим голосом, произнося почти что шёпотом: — Я всё правильно делаю? Джисон выдыхает: — Даже слишком... Только не останавливайся, пожалуйста. Не отвечая, Ли снова наклоняется, но вместо того, чтобы продолжить начатое, сначала решает на пробу провести языком по всей длине — медленно, обводя выступающие венки, — доходя почти до основания, он возвращается обратно, вызывая у Джисона потрясённый выдох: — Боже, ты... Он теперь слишком хорошо видит каждое действие Феликса и каждое движение его языка, его красивые, поалевшие губы, снова обхватывающие член, — он не может отвести взгляд, да и не хочет, жадно ловя и запоминая каждую секунду происходящего. А Ли всё это тоже нравится, с ума сойти как нравится чувствовать, видеть, слышать, как реагирует на его ласки тело Джисона, — он и не представлял, что может быть настолько приятно доставлять удовольствие другому человеку. Он увлекается, распалённый громкими стонами и тем фактом, что старший всё сильнее дрожит именно из-за его действий, поэтому берёт ещё глубже, доходя до середины и начиная сосать, — пусть ещё неловко и неумело, но уже этого достаточно, чтобы Джисон, не выдержав, упал обратно на подушки, зажмуривая глаза и выдыхая неразборчивые слова. Доведённый почти до самого предела, он чувствует, что уже близок к пику, и в каком-то полубредовом состоянии всё же успевает предупредить младшего. — Ликс, я... сейчас... Тот слышит, и, сделав ещё несколько движений, отстраняется, доводя рукой, пока Джисон кончает, пачкая его ладонь и простыни. Феликс принимается осыпать поцелуями живот, ощущая, как тело старшего под его губами всё ещё подрагивает после оргазма, поднимается выше, оставляя дорожку из поцелуев на крепкой груди, на которой ему всегда так нравится выводить узоры своими пальцами, доходит до шеи, подбородка, затем оказываясь прямо напротив чужого лица. Джисон сразу же открывает глаза, натыкаясь на довольный взгляд Феликса, отвечая ему своим, полным нежности и обожания, и целует с особенным чувством, так долго, как только может. — И за что ты мне такой невероятный достался? — шепчет прямо в губы, обнимая и прижимая как можно ближе к своему разгоряченному телу, тут же слыша в ответ: — Нет, это за что ты мне достался? И не спорь, ты правда лучший человек, которого я встречал за всю свою жизнь. Джисон улыбается. — Хорошо, не буду. Но останусь при своём мнении. Феликс только тихо смеётся, утыкаясь ему в шею и щекоча кожу горячим дыханием. Они лежат так долгое время в тишине, слыша лишь, как стучат их сердца — оба быстро, но джисоново всё же чуть быстрее. Как и всегда. Но рядом с Феликсом, тем, кто всегда может его успокоить, оно никогда не стучит так бешено быстро, как в те моменты, когда он злится — а злится он постоянно. Только рядом с Ли он чувствует себя спокойно, умиротворённо и не испытывает той вечной злости, и единственное, за что он благодарен своей жестокой судьбе — это за то, что она однажды свела его с Феликсом. А Ли просто тепло рядом с Джисоном. Так, как не было никогда в жизни, — и даже в области сердца он ощущает какое-то особенное тепло, что греет всё его существо. Феликс всё ещё без понятия, как это чувство называется, но точно знает одно — он не готов променять его ни на что другое в целом свете. — Ты завтра придёшь? — шёпотом спрашивает Ли и буквально не дышит, пока не получает в ответ тихое: — Не могу не.

cause everytime we touch, i get this feeling. want you in my life.