Воспитание

      — Ты, блять, позвал меня с комбината, когда мне ехать пять, сука, часов на электричке, и обратно столько же, чтобы рассказать, откуда дети берутся? — голос Серёжи звучит... раздражённо. Мягко говоря. Столько времени на просто так он спускать не привык, будучи довольно занятым у себя в городе, поэтому такая беспечность отца его раздражала. Старший смотрел исподлобья, виновато.       — Опоздал? — на это сын выдыхает, отгоняя обвинения и всё-таки пытаясь вникнуть в ситуацию, так уж и быть. Вспоминает, какой сейчас год, прикидывает примерные даты.       — Года на́ три, — спокойно произносит, сжалившись от взгляда Челябинска. Садится на табуретку напротив. — Хотя, даже раньше.       У Юры в груди как-то странно щёлкает. С одной стороны, не будет неловкого, скорее для Челябинска, разговора о пестиках-тычинках, на котором упрямо настаивала Аня: мол, если что-нибудь случится, не дай кто-то там, конечно, дети были предостережены или, хотя бы, осведомлены. По крайней мере, именно с Магниткой данной беседы не предстоит. Насчёт Кати Юра даже задумываться боялся. С другой стороны, Татищев понимает, что снова облажался с воспитанием. Он сам отдаёт себе отчёт, что разговор этот — необходим. Только вот, тянул до последнего, что сын аж переехать успел, а оказалось поздно. Поздно... Из-за этого "поздно" возникает, откуда ни возьмись, третья сторона.       — Три?! Больше?! — у Юры глаза по пять копеек, а в горле резко появляется желание закашлять. Тут уже младший неловко ведёт глазами, но лицо его всё также не выражает почти никаких эмоций, кроме лёгкого сочувствия.       — Может, четыре, — сообщает, складывая руки в замок. — Бать, я по-дружески напомню, что мы сейчас не в девятнадцатом, а тем более не в восемнадцатом веке. — младший пытается его убедить, говорит размеренно и чётко. — мы в двадцать первом: со свободным доступом в интернет и другие источники, помимо родительских уст.       Челябинск не хочет признавать, что Серый прав. Зарывается пальцами в собственные волосы, локтями упирается на шатающийся кухонный стол, головой — на ладони. Дышит, осознавая. А сын не унимается!       — И, только этого я тебе не говорил, — боже, ну что ещё? Кажется, Юра готов убить всех из-за такого огромного количества шокирующей информации. — Скажи спасибо дяде Косте. Он более ответственно подошёл к этому вопросу.       Нет, ну Костян в край охуел. Мало того, что Снежка у него зависает почти круглосуточно, так он ещё и учит его, Юриных(!), детей всяким... непотребствам. Нет, Юра верил в то, что Костя правда подошёл к этому ответственно, разъяснил всё общими словами и сделал всё, как подобает нормальному хорошему отцу. Но Костя-то, блять, не отец. Он на то и дядя, к тому же даже не родной. У Юры в голове обвинения всех подряд: сына в "разгульном образе жизни", себя в очередном промахе и Кости в... в том, что просто есть.       Тут, ну как не кстати, слышится звук проворачивающихся ключей. Катя свои, как всегда, забыла, поэтому, если бы это была она, они бы услышали протяжный звоночек. И остаётся только один человек, который может так по-хозяйски шелестеть в прихожей и заходить на кухню. И этого человека сейчас хочется послать куда подальше.       — О, привет, Серёж. — Костя подходит к столу, уставив руки в боки. — Юр, ну ты опять окно не открывал, ну сколько можно уже.       Юра на него даже не смотрит. Обиженно отводит голову, высматривая в цветастых обоях что-то. Пришедший на это пожимает плечами, связав такое поведение с тем, что Юре опять указали на то, что он не сделал. Костя подходит к окну, открывает его, наконец-то впустив свежий, насколько это возможно в Челябинске, воздух в комнату. Всех мельком пробрало гусиной кожей. Мужчина заглянул в морозильник, где всё также лежали оставленные им пельмени, достал упаковку и поставил воду кипятиться.       — Серёж, ты есть будешь? — он оборачивается, опираясь на столешницу поясницей.       — Да, я б поел. — ему отвечают, а потом добавляют. — А то сорвался, как не в себя, а в поезде кусок в горло не лез. Меня же вызвали на "срочный разговор, не терпящий отлагательств".       Взгляды обоих были направлены на Юру. Костин — недоумённый, Серёжин — насмехающе-саркастичный. Татищев от такого напора вжал голову в плечи, ещё сильнее надувшись. Екатеринбург перевёл глаза на младшего, в вопросе, как бы "что происходит, что с ним?" Магнитка покачал головой.       — Половое воспитание. — заключил он, чем вызвал у Уралова (не)лёгкий смешок, перекочевавший в откровенный ржач их двоих.       — Я надеюсь, ты ему не сказал. — после восстановления дыхания продолжил разговор Екатеринбург, сбавляя огонь на плите и засыпая полуфабрикаты вариться.       — Дядь Кость, страна должна знать своих героев. — м-да, не обнадёжил.       — Ну, спасибо! Он же меня в жизни больше к Кате не подпустит! — Костя смотрит на часы, чтобы условно поставить таймер у себя в голове, когда нужно доставать пельмени.       — Может, хватит говорить так, будто меня здесь нет? — наконец подаёт голос Юра, рассержено переглядываясь между сыном и другом, в конце концов останавливаясь на последнем. — А к Снежке реально больше не подойдёшь.       Екатеринбург обиженно выдохнул, но не поверил. Ибо Юра так говорил уже не первый раз, но потом всё равно позволял "несчастному одинокому старому деду", коим называл себя Костя в такие случаи, видеться с малышкой и преспокойно играть в чаепитие. Серёжа лишь хихикнул.       — А ты? — обратился к сыну. — Хихикает он. Как дал бы. — Юра невольно поднимает руку слегка, но, увидев наигранно-пугающуюся реакцию Серёжи, осекается. — "Хи-хи, ха-ха", — передразнивает, — Я её хоть знаю?       От такого вопроса Магнитка закашливается. Не то из-за того, что поперхнулся собственной слюной, не то специально, чтобы растянуть момент раздумий. В порыве глядит на Костю, чтобы выручал. Тот неловко тоже покашливает, быстро осознав ситуацию, пытается взять её под свой контроль.       — Юр, отстань от ребёнка, — пытается переключить внимание на себя. — Оно тебе надо?       — Да хватит мне указывать, как его воспитывать! — воскликает Юра, хлопая ладонью по столу. — Я отец, а не ты! И да, оно мне надо... — добавляет последнее чуть менее уверенно. Серёжа так и не перестаёт кашлять. — Да, боже, прекрати ты уже увиливать, и скажи нормально: кто она?       Тот действительно прекращает, будто ничего и не было. В голове одновременно пустота и куча мыслей. Что ему ответить? Соврать? Сказать, мол, не твоё дело, кого на моём хую вертело? Правду? Мечется от одного варианта к другому, не зная, какой лучше выбрать. Параллельно поглядывает на Костю, в надежде на то, что тот всё как-то утихомирит. Но тот в бездействии поднимает руки. Придётся самому решать.       — Бать, ну смотри: я никого не убил, не изнасиловал, траву не употребляю года с девяносто восьмого, но это мы с тобой уже прошли, "аскорбинки" я вообще ни разу не пробовал. — рывком сообщает сын, загибая пальцы. — Так вот...       — Господи, да не тяни ты кота за яйца. К чему всё это? Ты же не пидор. — предполагает Челябинск, но видит смену взгляда у собеседника. — Ты же не пидор? — уже спрашивает, менее уверенно.       — И тут возникает главная проблема. — Серёжа кивает и вновь заключает руки в замок. — Я-то не гей. Но мой парень — да. Бывший тоже, кстати.       — Что, блять?! — Юру как водой окатило. Он не просто рассержен, он в бешенстве.       — Юр, ну успокойся ты. — Костя, как бы, пытается чуть того попридержать, но удаётся не очень, и на него смотрят сердито. — Он же реально никого не убил!       — Статус натурала в моих глазах! — брюнет так тембр и не снизил. — А что другие-то подумают? — на этот вопрос Серёжа усмехнулся. — Что опять?       — Юр, отец ты их неудачный, — обращается Костя. — Все, кроме тебя, в курсе уже. Даже Ане удалось донести, что в том, что Серёга с Никитой в туалете обжимались — нет ничего страшного. Она, правда, кричала тогда, но удалось же!       — Дядя Костя! Ну никакой у тебя солидарности! — Возмущается Серый, видит шокированный взгляд отца. — Да, с Никитой, пап.       — Зато, мы теперь квиты. — поясняет Екатеринбург.       В комнате на минуту наступает тишина. Костя вновь глядит на часы, удостоверяясь, что время ещё не подошло. Магнитка обиженно-тоскливо опускает взгляд. Не такого выхода из шкафа он ожидал, когда осознавал себя. Дядя Костя ещё при том разговоре отреагировал нормально: "люби кого хочешь, Серёж, я вообще ничего против не имею. Но вот перед отцом эту информацию воздержи пока, как бы неприятно не было". Воздержал, огребает теперь. Надо признать, что Уралов не всегда правильные советы даёт. Хотя, справедливости ради, младший Татищев предполагал и худший расклад. Что его выгонят из дома, прекратят всю связь, и вообще из области вычеркнут, всё равно на окраине находится. Нет, такого не произошло. Отец не прогнал, а просто... В недоумении? Серёжа не знает иначе, как объяснить этот тоскливый и пустой взгляд родных глаз.       — А я сразу знал, что Красноярск в качестве отца — это голубой флажок, — он сам с себя смеётся, — Думал, правда, что хоть моё воспитание другие плоды даст. А, нет.       — Ну, бать, нехуй было Сергеем называть. Сам ведь заведомо определил мою участь. — шутит Магнитогорск, заставляя и мужчин издать тихий смех. — А вообще, я правда хотел сказать раньше.       — Так чего ж молчал? Мне теперь даже чисто по-человечески обидно, что прям все. Не уж-то и Москва? — спрашивает риторично, но ответ получает.       — Он один из первых узнал. — тут даже от Кости заинтересованный взгляд получает. — Ну, бля... Мы с Данилой потрахаться решили, а он в комнату зашёл. Я ж не виноват, что стены тонкие!       — Так вот, кто бывший...       — Даёт неплохо, но мозги ебёт лучше. Так и разошлись.       — С Московским спать... Это предательство, не находишь? — шутливо задаёт вопрос Челябинск.       — Ой, бать, предательство — это не замечать влюблённого, что за тобой и в огонь, и в лёд, и с детьми твоими воспитательные беседы проводит. А Московского в жопу выебать полстраны хочет. — Костя поперхнулся, раскладывая готовое блюдо по тарелкам и чуть не роняя одну. Одаривает юношу смирительным взглядом, на что тот улыбается и прикрывает глаза елейно, наслаждаясь нахмурившимся отцом, который медленно, но верно погружался в свои мысли всё больше. — Теперь квиты. Я, пожалуй, в забегаловке какой-нибудь перекушу да обратно поеду. Вам тут явно больше обсудить надо.       И Серёжа действительно уходит, в полном молчании оставляя старших. Костя ему одновременно и руки хочет расцеловать, и пристрелить, что язык за зубами не держит. И откуда мстительность такая? В девяностых подсмотрел у кого, или делёжка кровати с Химками даёт о себе знать? Эти вопросы так и останутся без ответа, ведь фокусироваться сейчас нужно не на них. В комнате повисает напряжение, "очень мило" оставленное Магниткой.       — Катюш... — после длительной тишины всё же произносит Челябинск. — Скажи, пожалуйста, что мне либо послышалось, либо у моего сына дерьмовый юмор.       Сердце неприятно сводит. У обоих. У Кости от осознания, что все давнишние мечты о цивильном каминг-ауте канули в лету, вместе с адекватным признанием в любви, "благодаря" мелкому Серому засранцу. У Юры отчего-то, что он словами описать не может: в животе ком неприятный, на лёгкие будто баласт повесили, а в мыслях кавардак. Мда, ситуация-sos.       — Ну, я так понимаю, есть мы с тобой уже не будем... — на выдохе Уралов устало ставит тарелку на столешницу, вновь оборачиваясь к другу. — И, нет, со слухом у тебя всё нормально, как и у Серого с юмором.       Костя берёт ближайшее полотенце, обтирая руки. Наблюдает за чужим выражением лица и примечает для самого себя, что оно довольно разочарованное. Выдыхает тихонько, и садится напротив, занимая место Магнитки. На него в ответ не смотрят, насупившись сидят.       — Почему раньше не сказал? — зыркает недовольно, пересилив себя.       — Серёжа, потому что я его предостерёг, что ты не очень "за" будешь. — пусть, спрашивали его не об этом, но тем не менее говорит, — А я, в целом, по той же причине. Никто не знает, как бы ты отреагировал.       — Да, Боже, пусть его нет! — восклицает Юра, вновь одаривая бедный стол ударом ладонью. — Он — мой сын. Ты — лучший друг. Вы ж мне роднее почти всех, ещё Катька есть. Я, блять, её же в честь тебя назвал. Неужели, ты правда подумал, что от несчастных трёх слов, от его блядского признания что-то изменится? — Юрин голос звучит... Отчаянно? — Вот: он гей. Вот: ты признался в любви, пусть и косвенно. И? Я его выгнал? Тебя? Нет. Шокирован, конечно, но нет. — говорит громко и тянуще-неприятно. — О Сером я и раньше догадывался, о тебе было очевидно, вообще, но я слишком тугодум. — брюнет посмеивается. Взгляд у человека напротив виноватый, не в его сторону, голова опущена. — Ты знаешь, что я без понятия, что чувствую, но... — он замолкает на секунд десять. — Уж точно не отвращение.       — Прости, Юр. — Костя, наконец, поднимает взгляд, полный надежды. Юра улыбается немного, неловко ведёт плечами и встаёт из-за стола, разминая суставы.       — Не одному мне тупить. — заключает в итоге, открывая холодильник. Достаёт оттуда майонез, берёт со стола вилку и тарелку с пельменями, пробуя один на вкус. Суховато, но сойдёт. — Пошли, Катюх, там Великолепный век крутят.