Рыжий

«Курение убивает» — твердят все кому не лень. Все, даже производители этих самых сигарет на упаковке штампуют крупными и печатными буквами. Крупными и печатными. Чтобы доступно было каждому, чтобы не пришлось разбирать заковыристые прописные, чтобы щуриться не пришлось.Четко, ясно и коротко — это вас убьет. Фотографии, картинки разные мрачные на упаковке этой размещают, от которых тошно становиться. Когда такие картинки в фильмы вставляют, то там надпись обычно, что слабонервных и детей лучше бы от экрана подальше увести. И ведь все равно затягиваются этими смольными, выкуривают их до фильтра самого, упиваются ими. Все равно покупают, внимания уже не обращают на картинки и надписи с упаковки, детально уже знают их, все видели, надпись выучили и продолжают все равно. Человеческая натура такова видимо: на запретное все коситься, даже если не нужно оно совсем это запретное. Вот хочется просто, тянет безумно, манит до дрожи, до мурашек. Хочется иногда испробовать что-то новое, неизвестное, диковинное. А потом это диковинное затягивает, тянет ещё больше, а когда ты понимаешь, что влип, то уже не отвертишься. И если зависимость от сигарет Тянь принял осознанно, как-то она ему не особо мешала, сделалась константой в его жизни и своего рода успокоительным, то зависимость от янтаря злобных глаз не давала ему покоя. В этом случае правда можно сказать — вляпался. Резко, неожиданно и бесповоротно. Сначала так же как и с сигаретами — просто что-то новое хотелось попробовать, запретное, что диковинным показалось. Вот и заметил это самое диковинное. Рыжий, взъерошенный, злой, касаться себя не дает, извивается весь, кричит, чуть ли не лает, плюется злостью концентрированной — хоть табличку вешай «осторожно злая собака». Вот вы хотите чтобы вам руку отгрызли? Нет? Ну и приходите мимо, не задерживайте. Вот один придурок прямо рвется, попробовать хочет, узнать. Он ведь особенный, к нему вон все сами лезут, так и норовят невзначай дотронуться. А тут хоп и нельзя ни коснуться, ни приблизиться даже — вот и потянуло на это необычное, ни в какие рамки привычного не вписывающееся. Поиграю, впечатления получу, добьюсь своего и уйду — вот что он думает. Эмоций столько появилось — он ведь один сплошной комок злости, нервов и нецензурщины. Весело сначала было, просто редко где сыщешь настоящих, не поддельных пластмассовых, а живых. Ярости такой концентрированной он раньше не встречал. Весело просто, диковино – не то, что Тянь в людях привык видеть. Ве-се-ло. Ничего большего, чем простой азарт — думает Тянь. А потом осознает себя за высматриванием рыжей макушки в коридоре. Осознает, что хочет защищать его, рядом быть постоянно, ходить, ведомый только им. Думать только о его комфорте, плевать на себя, пока Шань в опасности. А дальше улыбками, упаси господь, искренними скулы сводит, пока рыжий покрывает его ругательствами с ног до головы. И все, это уже клиника, на него посмотрит врач какой-нибудь высококвалифицированный и скажет: «извините, но тут даже я бессилен». Потому что любая мысль только о нем-о нем-о нем. О волосах его цвета неба закатного, что на солнце так переливаются красиво. О коже бледной, полупрозрачной в еле заметных веснушках, видно которые лучше всего в полумраке. Самые яркие из них на плечах и, о боже блять, каждую из них хочется сцеловать и составить карту по созвездиям из этих веснушек. О губах тонких, всегда искусанных, с запекшейся на нежной коже кровью. Которых так хочется коснуться, как заядлому наркоману ими упиваться, кровь слизывать, проступающую из мелких царапин. О янтаре глаз всегда ярости полных, лава в которых разливается, смешанная со злостью концентрированной. Эти глаза все сжигают до тла, до пепла мосты все, по которым можно было бы спастись. Но вот ещё странно: даже спасаться не хочется. Здравых мыслей, находясь под наркотиком концентрированно рыжем, не сыщещь. Лишь тонуть в этом янтаре, гореть этим огнем, этой опасностью жить, в сердце себе вшивать все взгляды, эмоции, веснушки все, шрамы маленькие бережно хранить в себе.Концентрироваться только на одном рыжем. Мысли тоже только о рыжем. Культ возвести только одному рыжему-рыжему-рыжему. И поклоняться ему одному до конца. И врач прав будет, определенно прав, что это не лечится, что зависимость уже перешла все возможные рамки, обошла все законы и послала их на языке ветьеватого трёхэтажного. Потому что только рыжий. Потому плевать на остальное. Потому остального без него не существует. Потому что вляпался.Окончательно. Бесповоротно. И смириться с этим уже никакого труда не составляет. Это становится новой константой в жизни. Это наконец-то можно жизнью назвать.