Безумно влюблен

Когда это всё началось? Эрик не помнил. Помнил только, что сначала ненавидел. Ненавидел этого рыжего уёбка еврея. А потом любил. А сейчас? Сейчас, наверное, ненавидит. Да, он искренне ненавидит эти рыжие локоны, которые выжигают глаза, словно самый горячий огонь, стоит только на них посмотреть. Ненавидит эти зелёные глаза, всегда смотрящие прямо в душу и очень часто (даже слишком часто) пронзающие Эрика осуждающе-раздражённым взглядом, вырезая у Эрика дыру где-то в груди. Ненавидит его ворчливый, ответственный, добрый нрав. Ненавидит всем своим истоптанным в клочья сердцем…Ненавидит. Или, может, всё же любит? Если любит, то это херово. Потому что любовь – непозволительная слабость. Картман призадумался. Но как бы это хуёво ни было, он любит. Любит, даже когда ненавидит. Но любит ли его Кайл? Картман допил пиво и бросил пустую банку куда-то назад, а затем достал из кармана сигарету и закурил. Понятное дело, что не любит. Иначе бы Эрик сейчас не сидел на крыше какого-то высокого здания, как последний идиот. Да, жид определённо не любит Эрика. Картман помнит, как в классе девятом на четырнадцатое февраля решил признаться. Всё подготовил, репетировал своё признание перед зеркалом больше тысячи раз. И всё должно было пройти чудесно. Если бы не одно маленькое «но». Вернее, очень даже большое такое «но». «Эрик, прости, но твои чувства невзаимные. Прости ещё раз, Картман... Но мы же по-прежнему друзья?» Эти дурацкие слова до сих пор отзываются в голове и сердце глухой болью. А тогда Эрику хотелось провалиться под землю. Прямо в недра ада, где ему и самое место. Но что было ещё хуже, так это вечер. Тогда Картман сидел у окна и безразлично смотрел в никуда. Мысли его были заняты всем. Либо же ничем. И только одному Богу известно, сколько он ещё мог там сидеть, если бы не услышал на улице подозрительно знакомый смех. Присмотревшись, Эрик увидел то, что сейчас хотел видеть меньше всего. Его жид шёл по улице, держа за руку эту сучку Бебе. Они о чем-то болтали и звонко смеялись. А затем его рыжий еврей притянул её к себе и поцеловал. После этого Эрик к окну не подходил, а всю ночь лежал на кровати лицом в подушку. Нет, он не плакал. Плачут только слабаки. Он же только искусал все свои губы в кровь. Эрик, сейчас сидевший на крыше, усмехнулся. Потушил сигарету об себя и выкинул окурок. Пришло время делать то, зачем он сюда пришёл. Смотрит вниз. Этажей девять, не меньше. Остаётся только надеяться, что Кайл прочитает записку и хотя бы немного погрустит из-за смерти Эрика. Или он только обрадуется? Но скоро уже для Эрика это будет неважно. Картман сделал решительный шаг, который разом прекратил все чувства, воспоминания, любовь, жизнь… *** И вот прошли похороны Эрика Теодора Картмана. Кайл Брофловски сейчас сидел в своей комнате, даже не переодевшись после похорон. Сначала он смотрел только на свои колени, а потом его взгляд перевёлся на тумбочку. Прямо на записку. «От Эрика», - криво написано на старательно сложенной бумажке. Кайл не хотел её читать. На то не было конкретной причины. Просто не хотел. Но что-то в его голове твердило, что время пришло. Руки сами потянулись к записке и развернули её. Внутри неаккуратным почерком Картмана было написано:« Ты меня бесишь, жид тупой. Ненавижу тебя настолько сильно, что челюсти от злости сводит. Ты тупой, мерзкий, рыжий (а значит ещё и бездушный) еврей. Ненавижу тебя. Ненавижу тебя настолько сильно, что люблю тебя. Люблю тебя до безумия сильно, мой милый еврей…Мой милый Кайл.» На записку упало несколько прозрачных капель, после чего она была убрана в ящик стола и больше никогда, никогда не доставалась оттуда.