Дурное воспитание

Хоронили Старого Шерифа как героя — с размахом, шиком и преувеличенно тягостной скорбью. Офицеры выстроились у выкопанной могилы двумя рядами серых, унылых лиц и ярких лазурных мундиров. Лакированная крышка гроба блестела, переливалась хитиновым панцирем огромного чёрного жука. Пахло пылью, озоном и летней грозой. Тягучая мелодия бурдонных трубок слилась с бубнежом поминальной речи. Приглашённый советник нудно расписывал жизнь шерифа: от трудностей продвижения по службе до внезапной кончины. Советник врал. Шериф Берри, которого все звали просто Старым Шерифом, давно был неизлечимо болен, но пёр наперекор смерти — упрямый и мощный, как лосось в нерест. Умом не блистал, но департамент держал железной хваткой и запомнился по скандалу, который чуть не привёл к войне. Пять лет назад патрульные застрелили двух заунских мальчишек, обчистивших пилтоверскую мастерскую. Нижний город требовал крови, и даже вечно безучастный Совет вдруг очнулся, оскалился разбуженным зверем, обратил к миротворцам когти деланного правосудия. Но Старый Шериф упёрся и заявил, что не погубит карьеру неплохих офицеров из-за парочки голодранцев. Но времена меняются. И пока могильщики засыпали гроб Старого Шерифа комьями рыхлой земли, в пилтоверском полицейском участке уже ждали нового. Шериф Грейсон. Маркус прокатил это имя на языке — острое, шероховатое, как абрикосовая косточка — пытаясь распробовать, раскусить, узнать, что оно сулит ему. Старый Шериф был груб, неотёсан и беззлобен. После одного совещания о растущей преступности в Зауне даже одобрительно похлопал Маркуса по плечу, пошутил, мол, неплохо бы прижать этих крыс, там внизу, а? Для кого-то никчёмный жест, но Маркус — целеустремлённый и жадный до похвалы — углядел в этом хороший знак. Будущее покровительство, в котором отчаянно нуждался. Грейсон оставалась загадкой — Маркус даже не знал, как она выглядит, хотя с присущей дотошностью перерыл всю картотеку. Полицейский департамент в Пилтовере был один, но в реальности состоял из двух отделений — северного и южного. Заунских дикарей не оставишь без присмотра. Только отвернёшься, обнажишь беззащитную шею, как они вцепятся тебе в глотку бешеной псиной. В южную часть ссылали бездарных и неугодных начальству миротворцев, но Грейсон вызвалась туда сама. Видимо, её любовь к жителям Нижнего города привлекла Совет, который с каждым годом становился всё бесхребетней и снисходительней. Церемония кончилась. Месиво из чёрных фраков, платьев и шляпок потекло на улицу. У ворот кладбища Маркус остановился, повозил каблуком сапога по железным прутьям, соскребая налипшую грязь. Пласты горячего воздуха давили, прижимали к земле. Накрахмаленный воротник рубашки больно упирался в кадык. В день похорон офицерам дали короткий отгул, но Маркус не позволял себе отдыхать. Особенно сейчас, когда на руках было сложное дело. Раскрытие сулило взлёт по карьерной лестнице, прокладывало прямую дорогу к должности помощника шерифа или даже первого заместителя. Провал грозил бесславной толкотнёй среди детективов. Но при мысли о возвращении в участок к горлу подступила тошнота. В личных кабинетах с удобством восседало начальство, а рыбёшка поменьше суетилась в общем зале, пропитанном запахом десятка немытых тел и едкого табачного дыма. К вечеру у Маркуса так раскалывалась голова от вони, что хоть респиратор натягивай. А ещё в участок могла прийти Веорика и спросить ломким шёпотом: «Вы уже нашли моего мальчика?» Маркус не знал, что ответить, а отрепетированное «мы делаем всё что можем» оставляло на языке вязкий вкус прокисшего молока. С каждым визитом Веорика выглядела всё хуже. За несколько дней так исхудала, что собственная кожа висела на ней платьем с чужого плеча. Но Маркусу казалось, что это она отнимала у него по десять лет жизни своим неизменным вопросом. Бледный призрак. Проклятье. Монстр, питающийся его стыдом и беспомощностью. — Эй, Маркус, мы тут собирались заглянуть в бар, выпить по стаканчику. Помянуть Старого Шерифа, так скажем… Ты с нами? Детектив Смóлик — белозубый, широкоплечий красавец, не выпускавший сигареты из уголка рта — дружески хлопнул Маркуса по плечу. Он вздрогнул, сбрасывая непрошеное прикосновение влажной увесистой ладони. Шляться бы по барам, когда до выкупа осталось три дня, а у него ни зацепок, ни денег… Маркус оттянул воротник, давящий на горло ошейником. За спиной Смолика маячила парочка офицеров — они смотрели пристально, внимательно, как верные псы в ожидании вечерней прогулки. — Конечно, парни. Я с вами. «Всего один стаканчик, а потом сразу в участок». Они набились в бар «У Рико», любимый миротворцами за низкие цены и неразбавленное пойло. Смолик быстро приглядел местечко поближе к музыкальному автомату. Музыка гремела, отдавалась дробными ударами в грудной клетке. И хотя дело клонилось к вечеру, двери и окна в баре открывали нараспашку, пускали внутрь лёгкий бриз с набережной, запах сырости, тины и тухлой рыбы. Смолик произнёс короткую речь по шерифу и с серьёзной миной опрокинул стакан. Офицеры последовали за ним, лица их — мрачные и оплывшие — ничего не выражали. Маркус тоже выпил, глупо по-детски заморгал, скривился — горькое пойло обожгло глотку, лавовым сгустком осело в животе. Разморенный жаром и поглупевший, он не сразу понял, что остался один: Смолик и офицеры обхаживали группу студенток, сыпали комплиментами и развязными улыбками. Студентки благоговейно поглядывали на голубые мундиры и полированные медные пряжки. Форма творила чудеса. Маркус скуксился, отвернулся. Надо было возвращаться в участок, но он застыл, прибитый к стулу пьяной сонливостью. Ладони неприятно липли к засаленной столешнице. Можно забрать материалы дела и улизнуть домой. Но пустота маленькой, тесной квартирки угнетала, давила белыми стенами и безличием. Маркус снял её после выпуска из полицейской академии, без особой надобности — у отца был просторный дом, — но чтобы подчеркнуть свою независимость. Твёрдо верил — это временный вариант, а потому никак не обставлял. Не завёл ни рыбки, ни цветка, который усох бы в первую же неделю. Даже дурацкий постер с размалёванной и полураздетой девицей не повесил. Глупо надеялся, что найдёт кого-то и вскоре съедет в совместное, полное мелких деталей и романтических безделушек будущее. Парные кружки с глупыми надписями, общие фотографии на вонючей альбуминовой бумаге. — И чего ты сидишь тут один? В голосе этом — скрип тяжёлой подошвы по гравию, железная властность и отрывистый штрих виолончельного деташе. Отточенный жёсткой дисциплиной Маркус тут же выпрямился, вскочил, выпалил: — Я уже собирался уходить! Сухой смешок отозвался щекотливым холодом в затылке. Мерзкое, тянущее чувство направленного в спину дула пистолета. Фальшиво звякнули два пустых стакана, ударившись друг о друга. Бутылка янтарного виски глухо стукнула плотным дном о столешницу. — Никто не гонит. Присядь. Маркус плюхнулся обратно на стул, а пустое место напротив заняла женщина. На скуластом хищном лице её сталью блестели глаза. Пепельные короткие волосы тянулись от острого мыса на лбу, разделённые аккуратным пробором. В возрасте, когда женская красота обретает зрелую солодовую крепость. Она взяла бутылку и по-животному вцепилась зубами в пробку. Пробка поддалась, с тихим хлопком выскочила из горлышка. Женщина совсем бесцеремонно отплюнула её в сторону, с бульканьем наполнила оба стакана пахучей янтарной жидкостью. Один подтолкнула Маркусу, но он замотал головой. Приглушили свет. Музыка стала плавней, тягучей, не била по барабанным перепонкам, а текла сквозь тебя, оставляла в грудине осадок лёгкой тоски. Она пригубила виски: — Да уж. Если не умеешь пить, то лучше не браться. Маркус взвился, как от тычка под рёбра. Насупился, нахмурился, науськиваемый пьяной злостью, готовый вспыхнуть порохом, к которому поднесли спичку. — Я не ребёнок какой-нибудь, а миротворец, — огрызнулся он, оттянул форму на груди. — Я умею пить! Нападал, дерзил, как всегда, когда чувствовал себя неловким, загнанным в угол. Из-за свирепой маски с грозным оскалом проглядывал хлипкий мякиш неуверенности и страха. Женщина вскинула брови. Под её взглядом Маркус был точно голый — нелепый, уязвимый, простой — без мишурной броской обёртки. — Остынь, малой. Это издевательское, ребяческое обращение — малой! — хлестнуло пощёчиной. Маркус схватил стакан и опрокинул внутрь. Виски обжёг нёбо и губы, застрял пылающим комом в горле. Маркус зажмурился, закашлялся — от стыда горели щёки и кончики ушей. Уголок губ женщины изогнулся в улыбке. Почудилось? Тусклый свет ламп отбрасывал на её лицо острые тени, делал угловатым, грубым, словно выточенным из тёмной древесной сердцевины. — За что пьём? — За Старого Шерифа, — прогнусавил Маркус и без приглашения потянулся к бутылке. — Да, слышала, помер. Упрямый чёрт был. — она покачала головой. — А как держался за тех ублюдков. И ведь замяли дело. Маркус вперился в неё пытливым взглядом дознавателя. Не из Нижнего ли города выбралась поиздеваться над глупым миротворцем? Виду её и правда не доставало пилтоверской лощёности. Пожёванная кожаная куртка протёрлась под мышками, тяжёлые ботинки покрылись коркой подсохшей багровой глины с набережной. Крепко сбитое тело дышало здоровьем и силой. Нет. Ни намёка на дрянную заунскую породу. Но что Маркус в ней понимал? — Теперь уж подземных крыс никто и пальцем не тронет, даже если они обнесут Здание Совета, — он хмыкнул, лениво крутя в пальцах стакан. — По слухам, новый шериф от них без ума. Не удивительно! Копается с ними в одной грязи. Это женщина… Взгляд — тяжёлый и сокрушительный — лёг на макушку увесистой громадной ладонью, с осуждением ткнул мордой в стол. Съёженный, сморщенный в страхе Маркус залепетал, заоправдывался: — Нет-нет, я не против… женщин. Просто не припомню, когда они последний раз рулили департаментом, так? Это нелёгкое дело, а времена теперь… — Времена меняются. В голосе этом — удар молотка по гвоздю. Соседний столик взорвался гоготом, вскриком, писком. Смолик вытащил одну из девиц танцевать, ухватил крепкой рукой за талию, завертел. Мелькнула на секунду розоватая подкладка юбки и призрачная белизна ног. Музыкальный автомат щёлкнул, переключая пластинку. На секунду всё стихло, а потом разлилось песней — вязкой и приторной, как жирные домашние сливки, и надрывный голос пел о такой же вязкой и приторной первой любви. Смолик обнял тоненькую брюнетку, сыпал словами сквозь губы, и подпаленный кончик сигареты плясал, выписывал в воздухе огненные зигзаги. — Твои друзья развлекаются, — женщина повернулась к танцполу — крохотному, липкому местечку в центре зала. Маркус замер в твёрдом сопротивлении музыке, под густые звуки которой тело становилось бескостным, безвольным, слабым. Пожал плечами: — Я танцевать не умею. — Я тоже. Всем кавалерам на ноги наступала. И они от меня бежали. Неуклюжая была, как медведица. Она улыбнулась воспоминаниям. Суровость лица разгладилась, от уголков глаз расползлись нити морщин. — Лучше выбирать тех, кто не танцует. У Маркуса в голове мелькнула шальная мысль: пусть бы оттоптала мне ноги до кровавых мозолей, но улыбнулась ещё раз. Ба, дружище! Да ты опьянел. Хребет подвёл и предательски гнулся к земле. Маркус подпёр голову руками, примятый комковатой усталостью. Чувство вины горькой плёнкой осело во рту. В пьяном сознании всплывали мутные видения. Веорика с разваренными вишнями глаз. Роэль. Маркус видел его — веснушчатого, улыбчивого, с деревянным пистолетом и кивером миротворца из папье-маше. Видел его — сухого и стылого, изогнутого в уродливой позе дичи на вертеле. Руки и ноги связаны за спиной, под верёвками темнеют, наливаются спелым лиловым цветом трупные пятна. — Сидим, выпиваем. А я даже имени твоего не знаю. — Маркус. Не спросил в ответ — мысли растекались водянистой жижей. Пальцем бездумно водил по стеклянной кромке бокала, искоса поглядывая, как Смолик облапывал брюнетку в углу. — Тебя, кажется, смерть шерифа не беспокоит, Маркус. Да и с назначением нового ничего не поделаешь, а? Маркус вздохнул: — Это всё похищенный мальчик. Не тот самый, а другой… Идиот! Как можно было перепутать?.. Теперь просит выкуп, а денег нет. Ну как можно было перепутать?.. Язык разбух, ворочался во рту неповоротливым слизнем. Маркус запоздало вспомнил, что об этом деле не писали в газетах. Но женщина не рассмеялась над пьяным бредом, поднялась, придвинула стул поближе. Ножки с едким скрипом проехались по натёртому мастикой полу. Заслонила своим крепким, незыблемым телом сплетение Смолика и брюнетки. Пахнула нагретой дублёной кожей, потом и сырой землёй. Маркус стушевался, отпрянул. Твёрдая округлая коленка больно упёрлась ему в бедро. Женщина наклонилась, чтобы получше расслышать торопливый лепет за жужжанием голосов, хохотом и барабанным громом. Маркус разглядывал её профиль: каплю-родинку у виска, жёсткую линию подбородка и острый орлиный нос. Она застыла настороженной охотничьей птицей, с которой сокольничий снял капюшон. Внимание это — непривычное, внезапное — отталкивало и льстило. Когда кто-то интересовался его делами кроме отца? — Так кто там кого перепутал? Жар от выпитого отуплял, делал лёгким, беспечным и говорливым. Близость женщины не теснила и не пугала, не загоняла обратно в скорлупу робости. Стальные глаза напротив ожили, загорелись участием и любопытством, распаляли похлеще любого пойла. Маркус выпрямился, зажмурился, готовый нырнуть в мутный омут недавних событий. Когда в участок сообщили о похищении ребёнка Гардека Квидо, дело казалось плёвым, но ответственным. Нельзя позволить толстосумам Пилтовера усомниться в оперативности и находчивости прикормленных ими миротворцев. Без денежных подачек участок долго не проживёт. Отправили Маркуса — услужливого и смекалистого. Квидо не впечатлился. Маленькие глазки-жучки ощупывали миротворцев, полные недоверия и желчи. «Не могли кого поопытней послать, что ли?» На вопросы отвечал нехотя, выплёвывал каждое слово, как косточку, застрявшую в зубах. Амре ушёл играть с сыном горничной и не вернулся. К ужину Квидо получил анонимное письмо, выложенное из журнальных букв. Похититель заверял, что мальчик жив-здоров и требовал в обмен крупную сумму. Дело ясное. Передать деньги, вернуть мальчишку. Семейка знатная — все газеты об этом раструбят, а там и имя Маркуса мелькнёт. Найти похитителя второе дело: золото вскружит голову, проболтается, засветится или сообщники сдадут. Маркус ещё помнил колкое нетерпение, которое захлёстывает легавую, прихватившую верхним чутьём слабый запах птицы. Раздавал указания, стоя в центре огромной гостиной Квидо, как на сцене. Ноги утопали в роскошном шуримском ковре. Глаза слепило от желтоватого света причудливых абажуров, скрученных из золота и белого текстиля. Все смотрели на него с пристальным раболепием язычников. Хлопок. Топот. В гостиную влетело нечто лохматое, измазанное искристой розовой краской. Декорации сорваны, прожектор всеобщих взглядов устремлён в сторону. Квидо вскрикнул, бросился к розовому монстру, которым оказался Амре. Мать плакала и целовала его пыльную макушку. Румяная кухарка выглядывала из кухни и подтирала слёзы сереброшитым платочком. Маркус не растерялся, набросился на Амре с вопросами и злобой. Мальчишка заулыбался, затараторил, как любой избалованный ребёнок, губкой впитывая чужое внимание. Как обычно, они с Роэлем играли у холма возле дома в миротворцев и заунских бандитов. Как обычно, Амре — за миротворца, Роэль — за бандита. В этот раз Роэлю приспичило поменяться ролями, хотя куда ему играть миротворца-то? Сыну обычной горничной. Он ныл и упрашивал, и Амре сдался. Отдал кивер и деревянный пистолет. Сам измазался краской и, как обычно, спрятался в кустах, потому что перед за-ва-ру-хой бандита ещё надо найти. Но Роэль всё не появлялся, а Амре опоздал к ужину и боялся получить на-го-няй… Маркус уже не слушал, с досадой кусал губы. Ну и развеселит ребят в участке эта дурацкая история… Зато концовка воздушная и приторная, как сахарная вата! Амре в трепетном восторге разглядывал миротворцев. Родители обняли его, оплели руками и бестолково улыбались, глядя друг другу в глаза. Короткий острый звонок — дзинь! — разрезал приглушённое счастье гостиной. Квидо нехотя отлип от сына и проковылял к терминалу пневматической почты. Вскрыл капсулу. Маркус и офицеры сбились в кучу у него за спиной. На плотной мелованной бумаге плясали, толпились, налезали одна на другую разномастные буквы. Квидо зачитал послание вслух. Похититель с лёгким сожалением признался, что по ошибке украл Роэля, но выкуп требовал с Квидо и дотошно расписал условия обмена. Сесть с деньгами в поезд, идущий до маленькой станции у озера Кент — излюбленного места загородных пикников — и ждать дальнейших указаний. Похититель дал им пять дней. Ошалелое молчание прервал тихий болезненный стон. Всё это время немое и незаметное в своём сером платье горничной что-то вдруг отлипло, отделилось от стены, упало на колени и поползло к Квидо. Тогда Маркус увидел Веорику — мать Роэля. Она умоляла горячим шёпотом, уткнулась лицом в натёртую чёрную кожу квидовских туфель. Вид чужого неприкрытого унижения уколол грудь стыдом — так уродливо, непристойно было её горе на фоне семейного счастья. Маркус смущённо отвернулся. Ползал бы он вот так на коленях ради своего ребёнка?.. Квидо стряхнул Веорику, как стряхивают пыль с пиджака — небрежным, смущённым жестом. Остаток вечера прошёл в раздаче приказов — отследить письмо, прочесать округу. Но запал удачной охоты схлынул, оставил только липкую неловкость и разочарование. Квидо уже намекнул, что за Роэля платить не будет, а значит через пять дней у Маркуса на руках будет труп ребёнка и замаранный послужной список. Когда он резким отрепетированным жестом захлопнул блокнот — знак офицерам, что пора возвращаться в участок — Веорика встрепенулась. Схватила Маркуса за руку. Прижалась лбом к тыльной стороне его ладони и заплакала. Слова хлынули из неё как кровь из разорванной артерии — беспрерывным, единым потоком. — Вы же поможете мне… Вы его найдёте? Квидо не заплатит, я знаю, а у меня ни копейки… Всё отдали, когда перебрались из Нижнего города… сюда… У меня никого нет. Роэль… Мой мальчик. Прошу! Маркус представлял жителей Нижнего города, как облезлых, беззубых страшилищ с кривым позвоночником и хлипкой соломой волос. Веорика — обычная, с сероватой кожей и жёсткостью сушёной под пилтоверским солнцем вяленой рыбы. Маркус смотрел сверху вниз, как она застыла в этой изломанной позе — голова низко наклонена, седьмой позвонок остро выпирает из-под кожи и топорщит воротник. Каштановые волосы, стянутые в жёсткий пучок, отдают рыжиной. Розоватые уши и веснушки на шее. Ни намёка на дрянную заунскую породу. — Мы найдём его. Обещаю. Он с трудом высвободил руку из потного капкана её ладоней. На перчатке осталось влажное пятно слёз. — Дурацкая история… — подытожил Маркус и отхлебнул виски. Горло пересохло и предательски хрипело. Женщина молчала, стальные глаза затянуло задумчивой дымкой. Маркус нетерпеливо дёргал ногой, ждал поддержки или одобрительного похлопывания по спине. Заговорил, лишь бы избавиться от давящей немым осуждением тишины: — Я ведь потом наводил справки… Квидо богатый, как дьявол, и держит под носом заунитку… А он просто жадный! Зубами скрипел, когда надо было выкуп платить за сына, так я думал, он это от страха… И ведь ни копейки Веорике не платит, а работает она за жильё. Уверен, Квидо и черта у себя под крышей поселил бы, если б того можно было запрячь работой! Голос его громко прокатился по залу. Маркус запнулся. Музыкальный автомат давно заглох, только пьяницы раскатисто похрапывали на столах. — Сочувствуешь заунитке, а? — женщина впервые посмотрела на него в упор. Холод стали сменился мягкостью расплавленного серебра. Жёсткая линия рта изогнулась в улыбке, от которой у Маркуса мурашки пробежали по хребту. — Нет! Конечно, нет. Просто не люблю оставлять дела не закрытыми. А она уже давно сюда переехала, так что может считаться… Он не договорил. Затянутая в тугую перчатку ладонь описала дугу, легла ему на макушку — горячая и тяжёлая. Растрепала волосы, как ребёнку. Запах дублёной кожи стал острей. — Из тебя выйдет неплохой миротворец, Маркус. Но не дай предрассудкам задурить голову. Как знать, вдруг новый шериф поможет. Маркус уставился на неё — пришибленный и притихший. Ещё одна шальная мысль — какая красивая! — грозила бедой. Он промямлил что-то про уборную и выскочил из-за стола. В туалете долго стоял, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Не надо было ей всё это рассказывать! Пара глотков, улыбок — и тебя развезло. Дурак! Маркус вытянулся, выпрямился, оправил мундир. Надо вернуться в зал, скривиться в ухмылке, сказать, что всё это выдумка, и отшить по-доброму. Бар обезлюдел. У стола одиноко ютился Смолик и вылизывал остатки их виски. На щеке у него алел отпечаток чужой ладони. Маркус растерянно заморгал: — Где она? — Кто-кто? — Смолик сочувственно улыбнулся. — Никого с тобой не видал, дружище. Может перепил и почудилось, так скажем?.. Пойдём-ка. Он растолкал Маркуса и понёс на плече домой. Болтал без умолку, жарким дыханием облизывал ухо. — Опрокинула тебя баба? Не беда… Меня вот тоже… Кхе-кхе. Студенточка! Ну перепутал имена, так скажем… И что, сразу по мордасам? Маркус невнятно зарычал в ответ. Его-то никто не опрокидывал! Но без крепкого смоликова плеча домой не добрался бы, потому покорно выслушивал нытьё до самой двери. Оттуда уже сам, на четвереньках дополз до кровати, упал, как был — в парадном мундире и сапогах. И перед тем, как провалиться в душный пьяный сон, подумал, что, свинья последняя, даже имени её не спросил… Впервые после похищения ни Веорика, ни Роэль не терзали его покой. Снилось бесконечное травяное поле — зелёное, неспокойное. Маркус бежал — без цели и смысла, ветер подталкивал, бил ему в спину. Куда ни глянь — вокруг зелень да синева. По земле стелилась, опережала, неслась тёмная клякса-тень. Маркус гнался за ней, задыхаясь и фыркая, как скаковая лошадь. Ноги дрожали от усталости, в груди кололо, словно кто-то загнал ему под рёбра кинжал. Маркус подобрался змеёй перед ударом и прыгнул ровно в центр тени. Получилось! Догнал! Победил! Искристая радость охватила всё тело. Маркус вытянул руку. В неё тут же когтями вцепилась огромная тёмно-бурая птица. Глаза её отливали сталью. Проснулся разбитый, помятый, больной. В своей безжизненной и утлой квартирке. Впервые за годы службы проспал — за окном вместо серого безлюдного утра уже кипела, дребезжала жизнь. Воняла свежеотпечатанными выпусками газет. Орала мальчишками-зазывалами. Маркус влил в себя чашку чёрного кофе и побежал в участок. По дороге хмурился и с тревогой перебирал в памяти вчерашний вечер. Что за женщина? Откуда взялась? И на кой чёрт он выложил ей материалы дела? За такое можно с работы вылететь, но Маркус замёл беспокойные мысли под хлипкий ковёр убеждённости — она и половины рассказа не запомнила. Кто такая? Одежда изношенная, больше двух слов не вяжет. Простая работяга. Ей эта история не нужна. Участок гудел встревоженным осиным роем. Все деловитые, расторопные и причёсанные — куда-то спешат, кому-то написывают. Такого трудолюбия и усердия Маркус давно не видал, застыл как дурак в дверях и нарвался на Веспана — первого заместителя шерифа. Навечно обиженный, что его кандидатуру предпочли какой-то безызвестной бабёнке, Веспан ходил разъярённым тигром. При виде Маркуса глаза его загорелись радостной злобой. — Чего встал?! Ну и видок! Вылез, как из помойной ямы. А ну марш переодеваться! Нового шерифа встречать будем. То сказала, что не раньше, чем через неделю. Дела у неё в этой дыре! То заявилась вот… Тьфу! На мой взгляд, лучше б там и оставалась. Мы и без неё отлично справляемся! Маркус улизнул к шкафчикам. Чистая хрустящая форма придала ему свежести. Из зеркала выглядывала заспанная, снулая рожа с красными глазами и гнездом на голове. Отличный день, чтобы встречать шерифа. Видок, чтобы зарекомендовать себя на все сто! Закалённый пьянками Смолик бодро похлопал Маркуса по спине и сунул в рот кубик мятной жевательной резинки. Детективы выстроились у парадной двери двумя рядами серых, унылых лиц и ярких лазурных мундиров. Маркус забился в самый конец. Смолик раскинулся во всю ширину плеч позади. Форма творила чудеса, но форма шерифа — лучше любой другой. Прошитая золотом от и до — на подземных крыс нагоняла страху, верхним жителям вселяла уважение. Значок на груди сверкал солнечным диском. Маркус всегда смотрел на неё с собачьим благоговением и, страшно признаться, мечтал когда-нибудь надеть. Вот и сейчас выглянул из-за чужих плеч, прищурился. И обмер. Кишки свернуло в холодный узел. Проклятая жвачка застряла в глотке. Маркус поперхнулся, закашлялся, боясь выблевать содержимое желудка на сапоги. Потолок и пол — всё перемешалось перед глазами. Этого не может быть! Этого не может быть! Веспан уже ввёл нового шерифа внутрь — заискивал, стелился под ногами. — Вот, поприветствуйте! Офицеры вытянулись, как по щелчку. Маркусу казалось, что он сейчас упадёт. Он тяжело дышал, вытягивал гусем шею, чтобы разглядеть получше. Смешок Смолика вздул волосы на затылке: — Остынь, дружище, она не твоей возрастной категории. Та же родинка у виска, жёсткая линия подбородка и острый орлиный нос. Форма сидела на ней плотно, как вторая кожа. — Шериф Грейсон! — Благодарю, — она коротко кивнула Веспану и обвела офицеров взглядом стальных глаз. — Как вы знаете, Совет назначил меня на замену шерифу Берри. И хотя заслуги его неоспоримы, в ведении дел наблюдаются заметные просчёты. Я здесь, чтобы их искоренить. В голосе этом — звон ноксианской стали. Ему не воспротивиться, как ни старайся. Маркус это прекрасно знал. Участок замер в почтительной тишине, как огромный пёс — пугливо притих, поджал хвост, почувствовав волевую хватку нового хозяина. — И не нужно никаких расшаркиваний и банкетов, — добавила она мягче. — Возвращайтесь к делу. Нам всем есть чем заняться. Детективы бесшумно метнулись к столам. У Маркуса проскользнула трусливая мысль — побросать вещи в коробку, выбежать через чёрный ход и никогда не возвращаться. Недолюбленный, неуверенный в себе с детства, он остро переживал любой промах, издёвку, насмешку одноклассника. Грейсон этого так не оставит — растопчет, раздавит, с позором выкинет вон. — Маркус, кажется? Выстрел в спину. — Хочу видеть вас и материалы дела у меня в кабинете. Через минуту. Он не обернулся. — Да, мэм. Бежать некуда. Маркус забрал со стола папку — шёл, растягивая шаг, как на расстрел. Смолик проводил его обеспокоенным щенячьим взглядом. На тяжёлой дубовой двери — тёмной и квадратной, точно плитка горького шоколада — сверкали золочёные буквы. Кабинет шерифа. Маркус вдохнул поглубже и постучал. — Войдите. От бездельного главенствования Старого Шерифа, который приходил в участок покурить с умным видом трубку — не осталось следа. Пробковая доска залеплена исписанными листами и фотографиями. На столе высились раздутые стопки бумаг. Тусклый свет настольных газовых ламп вымазывал стены зелёным. Блестели округлые бока капсул пневматической почты. Грейсон не глядя забрала папку, вчиталась. Из приоткрытого окна задувал лёгкий утренний ветер. Пахло пылью, озоном и летней грозой. Она надвигалась, полнилась, разевала чёрную пасть. И громыхнула. Грейсон зашагала от своего стола так бойко, что каждый удар подбитой железом подошвы о пол отдавался у Маркуса в голове. — О чём ты только думал?! Растрепал материалы дела первому встречному! Похвалялся формой, как фазан ряженый! Так вот, чтобы быть миротворцем — красивой обёртки мало. Нужно иметь хоть каплю мозгов! — она захлопнула папку у Маркуса перед носом. Спёртый воздух ударил в лицо. — Или что, голова у тебя подпоркой для шлема служит?! Маркус молча кусал губы. Рубашка холодно и мокро липла к спине. Сесть не предложили, поэтому стоял навытяжку, руки сцепил за спиной. Он не видел никого величественней в гневе. И знал, что такие как Грейсон на него скупы — достаточно одного взгляда, жеста, слова. Смаковал, наслаждался смутной радостью, что удалось такое застать. Она обрушилась ветряной бурей, — неожиданной, сокрушительной — но так же внезапно стихла и улеглась. Снова уставилась в папку. Желваки узлами стянулись на покрасневших скулах. — Сколько у нас дней до выкупа? — Три. Маркус удивлённо заморгал. Грейсон вглядывалась в копию письма. В лице обострились знакомые черты хищной охотничьей птицы. Вот она кружит точкой в небе, цепким взглядом выхватив жертву. — Свяжись с Квидо. Надо ему объяснить, как вести себя. А то напортачит. — Да, но… деньги… — Одолжила у Кираманн. Сумма серьёзная. Похитителя обязательно надо поймать, усёк? — У Кираманн? Маркус замер с открытым ртом. Новые чудеса и потрясения набрасывались, били под дых. Он ощущал под ногами не твёрдость пола, а зыбкий песок. Грейсон подняла глаза и ухмыльнулась: — Как видишь, не только в грязи умею копаться. Волна стыдливого жара поднялась к голове, залила красным щёки. Маркусу захотелось вырвать себе язык. — А Квидо? Если не согласится? — Согласится, — отрезала Грейсон. Страх увольнения схлынул, Маркус стоял в пьяной растерянности. Тело размякло, грудную клетку распирало жаром и необъятной радостью. Тянуло ляпнуть, попросить прощения, но что-то подсказывало: Грейсон извинения не нужны. — Надо что-то делать с твоим дурным воспитанием, — она прикрыла глаза, потёрла переносицу пальцами. — В этом участке больше проблем, чем я думала. Со всем этим надо что-то делать. — О, советую начать с курения! — Маркус с жаром закивал. — От дыма ужасно болит голова, хоть в респираторе сиди. И вообще… — Не наглей, малой. Грейсон глянула на него строго, но беззлобно. Это насмешливое обращение не резануло болезненной издёвкой, как в первый раз. Отозвалось чем-то сокровенным, близким, как общая тайна. Маркус незаметно улыбнулся. К нему возвращалась былая дерзость. Надо же как-то отыграться? — За работу. Маркус кивнул и потянулся к папке. Зацепился взглядом за уголок выцветшей фотографии Роэля — Веорика отдала, оторвала от сердца, как последнюю память о сыне. На снимке он улыбался, залихватски опираясь на деревянного коня. — Мы найдём его. Обещаю. В голосе этом — железо и твёрдость. Маркус верил.