How not to love you

Кисаки очень хотел бы быть тем хорошим мальчиком, каким его хотят видеть родители. Бесконечно дома сидеть и учить уроки, чтобы приносить высшие баллы; потом поступить в универ, получить парочку высших, устроиться на престижную работу. Не связываться с плохими компаниями, не пить, не курить и не трахаться. Но, какая жалость — Тэтта провалился по всем пунктам. Вообще, изначально Кисаки общался только с двумя людьми. С Хинатой, с который они были знакомы с детства, и с Такемичи, который в его жизни появился классе в третьем. Но Ханагаки оказался пиздец каким общительным, друзей у него с каждым годом только прибавлялось. И, естественно, Тэтта был знаком с каждым их них. Были конечно среди всех и нормальные. Относительно, конечно, но всё же. Например, Баджи. Тот жутко любил лезть в драки и ходить потом с разбитыми губами, но человеком в целом был неплохим, за справедливость, так сказать. Ещё был Чифую — баджин «хозяин», держащий его за поводок, чтобы не бесился сильно. Он был словно маленькое солнышко — когда никого не хуесосил. Ещё из «нормальных» Дракен и Мицуя. Спокойные, на рожон не лезущие. Верные как псины. А Такаши ещё и постоянно форму их латал. Но ебанутых всяких было куда больше. Санзу, явно на чём-то сидящий; психически нестабильные Казутора, Майки и Изана; больные на голову и ебущиеся друг с другом Хайтани; Коконой, инуевская сучка, никуда без него не ходящая. Конечно же, Ханма, непонятно вообще что здесь забывший — вроде уже в университете учится, а всё со школьниками ошивается. Он-то Кисаки больше всего и доёбывал. Вечными гейскими шутками, прикосновениями. Была конечно от него и польза — он покупал им алкоголь и сигареты (на деньги богатеньких Хайтани). Тэтта обычно называл его педофилом и старался увернуться от чужих рук. Когда не был пьян, конечно же. Естественно, с этими фриками Кисаки ошивался чаще — такие, походу, нравились Такемичи больше. Последнее время больше времени он проводил с Хайтани: сидел с ними в их пентхаусе — дорого-богато — пил пиво, делал с Такемичи домашку под стоны из чужой спальни. Всё это оставляло свои следы: он неосознанно перенимал чужую манеру сыпать сарказмом и ядовитыми насмешками. Научился на чужие подъебы отвечать тем же. И это, блять, иногда приводило к не очень хорошим последствиям. Хайтани-то всё побоку — Ран телескопку достанет и всё, пизда всем на них залупавшимся. Кисаки таким вот похвастаться не мог, он сильным противником никогда не был. Да ладно ещё драки — Такемичи никогда не позволял кому-то к Тэтте прикасаться, вступался всегда. Но от чего Ханагаки не мог его отгородить, так это от поистине неловких ситуаций. На очередной вечеринке Кисаки прошмыгивает на кухню, чтобы отдохнуть от вида сосущихся парочек: немного захмелевший Мицуя на хаккаевские колени забирается и Шиба таким довольным выглядит, что аж тошно, а Коко чуть ли не раскладывает Инуи посредине гостиной. Возможно, Тэтта завидует немного — у самого пары нет, да и не было никогда. Сначала как-то не до этого было, а потом он стал с такими ебланами общаться, что к нему нормальные девушки (или парни, Тэтта себя бисексуалом считал, поэтому любому варианту был бы рад) подходить боялись. Он садится на стол, представляя, как верещала бы мать, лезет в карман за пачкой сигарет. Та, к его разочарованию, оказывается пуста, и он тяжело вздыхает. Идти за новой в тот блядушник не очень хочется, но лёгкая никотиновая ломка никуда не уходит. Поэтому когда на кухню через минут десять заходит Шуджи, немного растрепанный, с бутылкой пива в руке, Тэтта на него как на спасителя смотрит. — Есть закурить? — Ханма с усмешкой протягивает ему свои мальборо. — Боже, опять эта твоя фруктовая дрянь. Ладно, похуй. Роется по карманам, но как назло не может найти зажигалку. Через минуту копошений вспоминает, что оставил её в школьной сумке, и чертыхается. — Вон, на полке рядом с женьшеневым чаем зажигалка. Достань. Удивительно, но Шуджи даже «замечание» по поводу грубости ему не делает, послушно выполняет «просьбу». С такой легкостью это делает — Тэтта даже встав на носочки не дотянулся бы — что Кисаки фыркает недовольно. — Ебать ты высокий, — щёлкает зиппо из розового золота (боже, у Хайтани даже зажигалки дорогущие, удивительно, что они не золотыми листами подтираются), наконец блаженно выдыхает дым. Ханма скалится, закуривает тоже, сильнее растрёпывает волосы мелированные. Кисаки подмечает мимоходом, что мужчина сегодня без очков — ему конечно и так и так идёт, но без них Шуджи кажется… более хищным, что-ли? даже как-то не комфортно смотреть ему в глаза. — Отдать тебе пару сантиметров? — Если только в рот. С губ как-то само срывается, и мысленно Тэтта проклинает Рана с его уебанскими шутками. — …что? Кисаки мог бы собой гордиться — Ханма глаза отводит и явно хочет накрыть лицо одной рукой, прячась. Он сам всегда всех подъебывает, но не привык, чтобы ему отвечали тем же. Ещё и играло роль что это делал именно Тэтта — их общение становилось более неловким с каждой тусовкой, с каждым пьяным поцелуем, с каждым зажиманием в туалете-коридоре-подворотне. — Забей. Докуривает, но не уходит; сморщившись наблюдает, как Шуджи тушит сигарету о запястье, а потом снова на это место натягивает многочисленные браслеты. Ему не нравилось, что тот сам себе вредит, но кто он такой, чтобы в чужую жизнь лезть? О Ханме он знает только общеизвестные факты: возраст — старше самого Тэтты на три года -, где и на кого учится, немного о семье его. О большем — любимая еда, цвет, книга, песня? — даже не догадывается. А спрашивать как-то неудобно. Зачем Шуджи ему вообще отвечать? — Наглый ты, Кис, — о, ненавистное прозвище. Из чужого рта пошло звучит как-то. — Это мне в тебе и нравится. Тэтта сразу вскидывается, смотрит, словно стараясь мужчину на лжи поймать. Тот даже не глядит на парня напротив, только крутит как-то нервно кольцо на большом пальце левой руки, и Кисаки прикипает к этому движению взглядом. На руки Ханмы вообще вечность смотреть можно — на татуировки «преступление и наказание», на многочисленные кольца, на вены выступающие. Эти бы руки да ему на шею- Блядство. — Ты серьёзно? — Я с малолетками просто так по углам не зажимаюсь, знаешь ли. — Зато, наверное, весь универ перетрахал, да? — Кисаки пытается найти любую причину, чтобы Шуджи отшить. Он ему нравится — правда нравится, от усмешки дебильной и до кожаных ботинок — но блять, это же Х-а-н-м-а. Ебанавт и обмудок, весь взрослый такой, на третьем курсе универа, адвокат будущий. С таким связаться — и отец на говно изойдет. Домашний арест ему конечно не грозит, Тэтта уже три года отдельно живёт, но звонить и читать нотации ему явно будут чуть ли не ежедневно. Шуджи только закатывает глаза. — Можешь как хочешь думать. Оставляет кольцо в покое, вместо этого к кожаным браслетам тянется, туда-сюда их елозит. Кисаки знает — это чтобы себе больно сделать, свежие раны разворошить. Парень спрыгивает со стола, подходит к Ханме и берёт его руки в свои. — Заебал уже. Вроде старше, а идиот хуже меня. Не порть себя шрамами. — По сравнению с тобой все идиоты, — смешок. — Да и от ещё парочки никакой разницы не будет. У меня всё тело в них. Сложный период лет в семнадцать был. Информацию Тэтта обрабатывает быстро, как и всегда. — Я бы на это посмотрел. Разденешься для меня? Верхняя пуговица ханмовской рубашки расстёгивается тонкими пальцами Кисаки. Вторая. Третья. — Ебать, Кис… — Ну да, меня. Место конечно не лучшее, на столе не очень удобно, но я согласен потерпеть. Мужчина стонет, наклоняется, чтобы лбом упереться в чужое тело. Обхватывает Тэтту за талию, и руки у него пиздец горячие. Трется щекой, ластится. Одной ладонью Кисаки зарывается ему в волосы, жесткие пряди сквозь пальцы пропускает. И думает, что родителям придётся свыкнуться с той мыслью, что он этого мудилу /любит/. А если нет, он просто поменяет номер телефона. — Свалим отсюда? На столе действительно не очень удобно. Шуджи в ответ только кусает его за плечо. Кисаки принимает это за согласие.