Бар «Пьяный Шекспир»

Я познакомился с ним на первом месяце жизни в Ливерпуле. Я тогда переехал в новый для себя город, о котором толком вообще ничего не знал. Ни друзей, ни родных, ни даже хоть каких-то знакомых. Чёрт меня дёрнул бросить всё и сорваться в «новую» красивую жизнь. Я оставил позади абсолютно всё и совсем не горел желанием тащить хоть что-то, а тем более кого-то за собой. Я не хотел оборачиваться. И думать об этом не хотел. Да и, как бы это ни было цинично, в этом не было нужды. Я переезжал, чтобы начать всё с самого начала: работать, расти, развиваться, а не просаживать жизнь за бессмысленными разговорами о чьих-то сердечных делах и проблемах. Если спросите, почему именно в Ливерпуль, я и сам не отвечу на этот вопрос. Оттуда были Битлз, там когда-то зародился классический рок — мне просто захотелось. Думаю, этого достаточно для объяснения. Помню, как переехал в свою новую квартиру, в свой новый «дом», который на тот момент был почти совершенно пуст. Стол, на котором валялись бумаги, книги и коллекционные открытки, шкаф, заполненный лишь на одну треть, небольшая двуспальная кровать около такого же небольшого окна и коробки с вещами, которые я или не решался разобрать, или не хотел. В них было слишком много меня прошлого. Избавиться — жалко, доставать — противно. Не знаю почему, я тяготел к тому минимализму, который образовался в квартире, и не торопился её захламлять. Кому нужны все эти картины на стенах, горшки с цветами, гирлянды и торшеры, длинные занавески, цветастые ковры, большой кухонный гарнитур и десяток полочек для всякого хлама в виде игрушек, фигурок, склянок с духами? Всё это уже когда-то у меня было. Новый дом — новый я. Дни протекали за поиском работы, изучением города, ленивыми утренними чашками кофе в кофейне на соседней улице, долгими тихими прогулками вдоль набережной, исследованием маленьких аутентичных баров и поиском коллекционных пластинок Битлов в небольших подпольных магазинах, что торговали антиквариатом. До поры до времени одинокий и затворнический образ жизни был слаще домашнего мёда, такой тягучий и приторный, что ты утопаешь в нём с головой. Одиночество —страшная вещь и весьма занимательная. Для кого-то это всего лишь пустяк, а для кого-то самая большая жизненная фобия. Но согласись, порой ведь оно прекрасно? Понимание очень многого приходит именно в одиночестве, все самые прекрасные мысли и строчки рождаются, когда ты один. А одиночество, оно же ведь умирает в шуме, когда вокруг десятки и сотни людей. И мы зачастую обрекаем себя на этот шум, лишь бы не видеть себя самого. Целые миры, неизведанные глубины и тысячи всего скрывается внутри, а мы слепо ходим мимо, боясь погрузиться настолько глубоко, чтобы по-настоящему узнать себя. А ведь это практически невозможно сделать, когда вокруг друзья, коллеги, родственники. Мы ищем предлог, чтобы отвлечься, занять себя, заполнить голову чужой жизнью. Но на самом деле самое важное происходит там, куда ты боишься заглянуть. Слишком долго находясь вне одиночества, мы начинаем ощущать его только острее. Это что-то поистине парадоксальное. И я могу объяснить почему. Всё настолько просто, насколько и сложно. Мы играем десятки социальных ролей для кого-то рядом с нами, совершенно забывая про себя. Мы изучаем прикладную химию, литературу, разбираемся в теореме Ферма, углубляемся в термодинамику, изучаем материю за пределами вселенной и микромиры, погодные явления и солнечные затмения, обсуждаем чужую жизнь, характер и поведение, пытаемся понять то, что нам может быть не дано. Но… Мы не изучаем себя. Не можем найти свое место в этом мире. То самое, где можно сказать «вот здесь я наконец-то счастлив, я там, где всегда хотел быть». И не находя то «заветное» — чувствуем себя одинокими. И моё одиночество было светлым, таким лёгким, приятным, помогающим понять себя, помогающим творить и изучать, отдаваться всецело и не бежать сломя голову вперёд за призрачной надеждой. И, к сожалению, бесконечно это продолжаться не могло. Совсем же без людей невозможно? Я боялся, что потеряю эту грань между светлым одиночеством и грызущим изнутри, уволакивающим в меланхолию и апатию, заставляющую загнивать и заниматься самобичеванием. Поэтому мне нужен был человек. Знакомый. Кто-то, с кем я могу поговорить. Ведь человеку нужен человек. Каким-то поздним вечером я сидел на подоконнике своей квартиры, только недавно проснувшийся после бессонной ночи за работой, гонял в кружке паршивый горький кофе и листал записную книжку, раздумывая над тем, кому бы позвонить. На тот момент это был единственный вопрос, который занимал мои мысли. На глаза попался номер моего очень старого знакомого, с которым я познакомился в баре лондонского аэропорта, запивая там двенадцатичасовой транзит до Ванкувера. Я, честно, и забыл, что записывал его номер и вообще с ним разговаривал тогда, потому что был изрядно выпивший, и первые минут пять не мог понять, чей это вообще номер. А потом воспоминания стали медленно проясняться. Мы тогда перекинулись с тем парнем буквально всего парой слов, но успели обменяться контактами. Он настойчиво обещал мне ужин, если я снова окажусь в Великобритании. Всё, что я о нём запомнил, — только имя Джин. Для меня он и правда стал как джин из бутылки, ей богу. Джин был старше меня на неощутимые лет пять или семь, кажется, но при этом ничто в его лице возраст его не выдавало. Весёлый, улыбчивый, слишком энергичный, юморной, но воспитанный, сдержанный и серьёзный. Человек-оксюморон. Такой, которого непременно хочется разгадать, но тебе никогда это не удастся, пока он сам этого не позволит. Странно, но не имея даже тени смущения, без колебаний и зазрений совести я тут же набрал его номер. Чего и следовало ожидать, он был весьма удивлён меня слышать и несколько минут пытался припомнить, кто я такой, но всё же радостно закричал в трубку, когда признал «того сонного и пьяного мальчишку из дьюти фри». Волей господа, случая, фортуны, назови как хочешь, он тоже оказался в Ливерпуле, пребывая тут по работе на несколько дней. Недолго думая, он, переполненный энтузиазмом, пригласил меня на ужин, обещая показать всё «английское гостеприимство», которое когда-то обещал. Наша встреча произошла в модном большом ресторане неподалеку от Сефтон парка, на пересечении Ларк лейн и Литл-Паркфилд роуд. Это было одно из тех заведений, в которые я обычно даже стеснялся зайти. Там официанты в костюмах дороже, чем вся моя одежда, худо-бедно висящая в шкафу. Ещё до того, как мы закончили с аперитивами, он начал расспрашивать обо всём на свете: как и зачем я переехал в этот город, где учился, чем занимался после той нашей встречи, как слетал в Ванкувер, чем планирую заниматься в жизни и, в частности, в Англии. Дальнейшее наше общение, как что-то само самой разумеющееся, перетекло в приятную дружескую беседу, и я даже не заметил, как миновали несколько часов, а мы всё разговаривали и разговаривали, шутили о чём-то, словно друзья, которые просто не виделись пару лет. Практически так и было, не считая только того, что друзьями мы не были. Будучи уже выпившим, Джин норовил затащить меня в какой-то излюбленный им бар, в котором, по его словам, был «своим», и спустя ещё час с небольшим ему это с лёгкостью удалось. А, как правило, именно так и начинаются все приключения, да ведь? Миновав десяток кварталов и сотню похабных шуток, подвыпившие и весьма весёлые, мы ввалились в маленький, тёмный и насквозь прокуренный кабак, битком набитый людьми, шумный, неприятный даже, но при этом имеющий свой какой-то странный шарм и обаятельный шик. Бар носил весьма говорящее, по моему скромному мнению, и идеально подходящее ему название «Пьяный Шекспир». Интерьер был вполне типичным для английского паба, он даже особо не запоминался, но влюблял в себя. Барная стойка, что тянулась от самого входа и заканчивалась чуть ли не в соседнем помещении, стеллажи, заставленные алкоголем, пластинками, которые я собирался разглядывать, фирменными бокалами, старой английской прозой, фигурками королевских гвардейцев, на стенах висели те самые знаменитые фотографии Битлов с альбомов Эбби Роуд, Хелп, Жёлтая подводная лодка, мотивационные плакаты с призывом выпить ещё и никогда не оставаться трезвым. Где-то на фоне, через десятки неугомонных голосов, пробивалось заряжающее пение Мика Джаггера, когда он ещё был в самом расцвете сил и сидел на героине. Потрясное было время. А неоновые лампы, то ли красного, то ли фиолетового цвета, придавали этому месту некую развратность и пошлость. Только зайдя туда, я осознал, что этот бар был совсем неподалёку от моей новой квартиры. На одной улице, если быть точным. Я не раз прохаживал мимо данного увеселительного заведения по вечерам, пытаясь обойти его стороной и не видеть всех тех сюрреалистичных и несуразных персонажей, что туда заходили. Для такого маленького помещения в баре было чересчур много народу, особенно для начала недели. Как правило, такие места забиваются людьми под выходные, но в тот день был странный для меня ажиотаж, все галдели и толкались, перекрикивали друг друга, постоянно курили, заказывали напитки и веселились. Полный хаос. Ах, а люди, обитавшие здесь, — фантасмагория в чистом виде. Некоторые точно со страниц Шекспировских романов. Все были настолько нелепые и разномастные, что это не укладывалось в уме. В одном конце заведения сидели типичные великовозрастные дамы в теле, нацепившие на себя все самые дорогие цацки из своего гардероба, с броским макияжем, как у тех артистов в трависи театрах, в сопровождении то ли внуков, то ли сыновей, то ли любовников. Всё в одном. В другом конце зала, словно поделив с теми дамами территорию, восседали мужчины с округлыми брюшками, такими же как и их кошельки. Они вожделенно и с интересом разглядывали всех молоденьких ребят, что захаживали в кабак. Девушка ли, мужчина ли — не важно. Они пожирали их голодным взглядом, всеми способами пытаясь завладеть ответным вниманием. А те молоденькие, так скажем, слои лёгкого поведения, легко кружили вокруг них, рассчитывая на бесплатную выпивку, а может и на что посолиднее. Трудно было сказать, чего же именно искали все эти люди здесь — отдыха, веселья, любви, развлечения на одну ночь, да и какая, собственно, разница? Я в тот вечер был одним из них. В общем, зрелище это было, мягко говоря, нелицеприятным. Все эти гротескные, юродивые персоны вызывали лишь лёгкий приступ отвращения, но и вместе с тем интереса. Это диссонансное чувство, когда тебе противно, но от этого даже как-то хорошо. Мы с Джином чудесным образом смогли занять совсем крохотный столик около входа. К этому времени мы были уже достаточно выпившие и наше общение перестало быть ограниченно какими-то рамками. Мы просто мило беседовали, то и дело иногда споря о музыке, кино и современном обществе, без смущения делясь подробностями своего прошлого и даже чем-то весьма личным. Не помню, как это произошло, но опрокидывая очередную, третью или седьмую по счёту, рюмку, мой взгляд привлёк бармен, мельтешащий за стойкой. От нашего столика его было достаточно плохо видно из-за высокой стойки и плотной толпы людей, что ни на секунду не отходила от бара. Я видел лишь его мелькающие пальцы, что пододвигали рюмки и бутылки, взъерошенные чуть влажные волосы, что подпрыгивали над толпой то в одном, то в другом конце заведения. Мне кажется, он покорил меня в одно лишь мгновение, стоило ему сверкнуть еле уловимой кривой и белоснежной улыбкой в этом суматошном, мрачном, пошлом и отвратительном месте. Она была как единственный проблеск чего-то светлого и тёплого среди жадного и порочного. Хрупкий цветок, пробившийся сквозь пепелище. Неприметный и с тем яркий, завораживающий и манящий. Как что-то единственное, несущее в себе жизнь, на просторах изничтоженного мира, среди горы мусора и нечистот. Как бы грубо это ни звучало. Не хватало только кинематографичного белого софита, направленного только на него. — Вижу я, что тебе очень не терпится познакомиться с барменом, да? — с лёгкой ухмылкой и явной игривостью начал тянуть Джин, опрокидывая очередную рюмку. — Чон, ты знаешь, одно слово — и я тут же бесследно растворюсь. — его предложение было весьма заманчивым, но всё же немного смущало, а виду я подавать не хотел. Мы сблизились и уже совершенно не стеснялись друг друга, но некая неловкость всё равно охватила с головой. Не то чтобы я стеснялся своей заинтересованности в ком-то, а тем более в молодом незнакомом мне юноше — своей ориентации я никогда не стыдился, это дело привычное, да и место было явно без предрассудков — но, скажем так, «дела сердечные» всегда были для меня весьма и весьма щепетильной темой, которую я мог обсуждать далеко не со многими. — Ну ты чего? Нет, Джин-а, останься, пожалуйста, — я навалился на него, толкая в плечо и заунывно растягивая слова. — Продолжим наш разговор, а я так, буду просто иногда поглядывать на него. И удовольствие получу, и ты не останешься без внимания. Джин даже дослушивать не стал, он просто резко встал со своего места, задевая стол, который чуть не опрокинулся, подхватил меня под локоть и потянул в сторону стойки, которая, кажется, полыхала в тот вечер. С корабля на бал, так сказать. А бал этот с чертями. Он легко согнал со стульев какую-то милующуюся парочку тех самых гротескных персонажей, намекая на то, что он здесь чуть ли не второй человек после хозяина. Мы тут же приземлились на их места, занимая лучшие и дорогие места в заведение. Партер, мать его. Вип ложа. Миловидный юноша с мраморной кожей, в белоснежной, как снежные вершины Альп, рубашке, уже испачканной кое-где в красном вине, легко лавировал от одного края стойки к другому. Рукава были закатаны по локоть, на запястьях красовалась пара тонких цветастых браслетов, а на длинных утончённых пальцах блестели массивные кольца. Он окидывал бар взглядом хозяина мира, словно император, смотрящий с пьедестала на своих подданных, зажав между зубами тлеющую сигарету, погружённый в свои мысли, словно пытаясь вспомнить какой заказ он забыл отдать. Он потирал шею двумя пальцами, слегка морщась то ли от усталости, то ли от лёгкой боли в мышцах после продолжительного рабочего дня. Какая же у него шея, мать твою. Его рубашка была расстёгнута всего на две пуговицы ниже ключиц, но великолепно обнажала напряженные и слегка влажные от пота мышцы, которые блестели под тёплым светом барных лампочек, виднелась чуть вздувшаяся на шее вена, к которой магнитило взгляд. Может быть, я попрощался со своим рассудком парой рюмок ранее, но мне так захотелось впиться в его шею. Дико, развратно и жадно, но вцепиться зубами в эту на вид мягкую бархатистую кожу. — Тэхён, — голос рядом вывел меня из гипнотического транса, — его имя Тэхён. Он тут недавно совсем работает, но парень вроде нормальный, усердный и внимательный, резкий только немного и взбалмошный, знаешь, такой — сам себе на уме, что порой смущает гостей, но работает он потрясающе. — Джин из ниоткуда вытащил барную карту. — этот барчик держит мой близкий друг, и я, как уже говорил, тут частый гость, так что немного успел с ним пообщаться. — Вам как всегда? — кажется, он шептал мне прямо в ухо, потому что я подпрыгнул на месте, поворачиваясь. Низковатый голос, мягкий и чарующий, мгновенно охватил желудок, сжимая его. Небольшая хрипотца слышалась в его голосе, лёгкая и почти невесомая, но чертовски сексуальная. По его тону стало понятно, что он понял, что в этом углу обсуждают именно его, оттого и явился в самый разгар разговора. — Нет, давай на этот раз текилу, содовую и апельсин вместо лимона. Только рюмку без соли, — всё ещё не отрывая глаза от барной карты, оттараторил мой новый друг. Взгляд бармена скользнул ко мне, он изогнул бровь, осматривая с ног до головы, загадочно улыбаясь и ожидая, что я тоже сделаю заказ. Что-то было не так. Со мной не так. И, наверное, с самого начала. Полминуты, тяжёлые и томительные, продолжались наши переглядывания, без особого смысла или с очень глубоким, который я не готов был осознать. Рука судорожно потянулась к меню, чтобы спрятать взгляд и выбрать уже хоть что-нибудь. — Тэ, это Чон Чонгук, и он очень хотел с тобой познакомиться, — прямо, внезапно, и крайне смущающе решил меня представить Джин, обнимая за плечо и улыбаясь во все тридцать два. Видимо, ему не очень нравилось слишком медленное развитие событий. За те недолгие несколько часов, которые я его знал, о нём вообще сложилось впечатление, что он торопливый, рвущийся вперед, прямой, нахальный, берущий то, что хочет и заражает этой энергией всех, кто существует с ним рядом. — Весьма приятно, мистер Чон, — бармен обтёр ладонь о задний карман брюк и перегнулся через стойку, протягивая мне руку для знакомства. — Просто Чонгук, я, думаю, ненамного старше тебя, чтобы звать меня по фамилии, а уж тем более мистер. И мне скотч, пожалуйста, — ткнул в меню, особо не парясь, что я заказываю и сколько это стоит. Чего лукавить, мне понравилась его обходительность. Это «мистер Чон» прозвучало из его уст так жарко, вызывающе и играючи как-то. Когда его пальцы коснулись моей ладони, пиздец, ток прошёлся по всему телу, взрываясь в груди и неожиданно чуть ниже живота. Плохой знак. Или хороший. — Тэ, — позвал Джин, когда бармен начал доставать из-под стойки бокалы, — работа как, нравится? — Вполне. Работа не сложная, да и гости у нас приятные, — он произнёс это, кидая на меня взгляд, словно последняя фраза была адресована персонально одному мне. Эта игра, этот… флирт? Мне стало нравиться балансировать на какой-то тонкой грани. Тэхён выставил перед нами бокалы, разливая то, что мы заказали, а затем, улыбнувшись, упорхнул в другой конец заведения, зазываемый другими гостями. — Ну вот вы и познакомились. Скажи же заебись, что подошли? — Не стоило, конечно, вот так сдавать меня со всеми потрохами, — мне и правда стало немного совестно и неуютно от того, как нахально Джин сдал мои намерения. У меня были намерения? Ладно, опустим. — Послушай меня, друг, вы перекинулись лишь парой слов, а мне показалось, что он уже без ума от тебя, просто не хочет выглядеть, как бы это сказать, легкодоступным. Предложи угостить его чем-то вкусным, поговорите ещё немного, скажи, что ты не против проводить вечером после смены какого-нибудь очаровательного бармена до дома. — Ага, забавно, — я фыркнул на его тонкую издёвку надо мной. — А ты что-то теряешь от этого? Кто не рискует, тот не пьёт, — Джин поднял свою текилу, кивнул и опрокинул рюмку до дна. — Звучит соблазнительно, но мне кажется, что он по девчонкам, ну знаешь… — я поиграл пальцами в воздухе, надеясь, что мой собеседник меня и так поймёт. Эта мысль как-то и самого вернула в реальность. Смешно прозвучит, но порой я забывал о том, что не все вокруг такие же, как и я, и существуют мужчины влюблённые в женщин. Фу, гадость какая. — О-о-о да, я слышал о ребятах, которым такое нравится. Вот негодники! — Джин покачал головой и звонко засмеялся, потирая глаза, а затем замолчал, погружаясь в свои мысли, водя пальцами по пустой рюмке, а я всё, что делал, — ловил глазами неуловимого юношу, лавирующего по кабаку, с лёгкостью огибающего гостей, подхватывающего изящными и длинными пальцами стаканы и рюмки со столиков, выставляя перед клиентами обновлённую порцию алкоголя. Странное и горячее желание почувствовать эти самые пальцы на себе пробило крупной дрожью, навязчиво поселяясь в груди. Каково это — ощущать их не на холодном стекле гранёных стаканов, а на куда более чувствительных местах? От такой откровенной мысли у меня тут же вспыхнули щёки и загорелись уши. Закоротило что-то. Такого я себе раньше точно никогда не позволял. Но он был безумно притягательным, таким одновременно невинно чистым среди всей этой гнусности и мерзости и при этом откровенно-соблазняющим. — Может, ты пригласишь его выпить с нами? — обернулся к Джину, сокрушаясь, по меньшей мере, почти гениальной, по моему мнению, идеей. — Кто? Я? Знаешь, тогда скорее всего будет путаница и он подумает, что это я, вместо тебя, очень жажду проводить его после смены, — Джин улыбнулся, играя бровями. — Давай так, если путаница вдруг и появится, обещаю, что проясню ситуацию, и не буду ставить тебя в неудобное положение, — нетерпение жгло изнутри, хотелось снова заговорить с ним, и как можно скорее. — Ким Тэхён! — не переставая скалиться, сдавшись, всё-таки выкрикнул на весь бар Джин. — Господа, — Тэхён появился рядом с нами через секунду, — вам повторить? — Пожалуйста, — чётко выдал мой друг, не давая бармену тут же нырнуть под стойку за бутылками. — А не откажешься с нами выпить? Мы с моим дорогим Чонгуком хотели бы тебя угостить. — Вау, неужели это сам Ким Сокджин собственной персоной, да ещё и в моём баре, — из другого конца бара, но так громко, будто прямо возле нас, раздался мужской голос. Джин незамедлительно встал с места, хлопнул меня по плечу, прошептав на ухо «извини, удачи», и удалился в сторону знакомого, совершенно забывая, что минутой ранее был в чужой компании, оставляя меня в весьма неловкой ситуации. Я наблюдал, как он шумно обнялся с другом, смеясь и скрываясь за дверью хозяйского кабинета. И как только мой спутник растворился, я ощутил повисшую в воздухе напряженность. Подняв глаза, заметил, что Тэхён всё это время просто наблюдал за мной, опёршись одним локтем на мраморную стойку. — Вы… Ой, извини, ты. Ты вроде предложил мне выпить, — он медленно моргнул, облизывая сухие губы. И это… Ну блять. Для меня это стало вызовом. Как красная тряпка тореадора на корриде для быка. Припухлые розовые губы, которые он то и дело прикусывал, проводил по ним юрким кончиком языка. Очередная пошлая мысль о том, где было бы слишком хорошо почувствовать его губы, заставила меня смущённо сжаться и заёрзать на стуле. Это чересчур. Это пиздец. — Д-да, — мне стало чертовски, просто безумно интересно, во что всё это выльется. — Вообще, обычно я не пью на работе, это против правил мистера Мина, но… Для тебя я сделаю исключение, — Тэхён наклонился вперед, снова перегибаясь через стойку, почти шепча последние слова, пытаясь скрыть это самое «исключение» от посторонних ушей. Он сунул руку под бар, вытаскивая полупустую бутылку бельгийского джина. — А ещё моя смена скоро заканчивается. Я безмолвно следил за каждым движением: как пальцы неспешно отворачивают крышку, обхватывают стеклянную ножку бокала, как взлетают ресницы, пульсирует та самая вена на шее, как он убирает прядку волос за ухо, как облизывает нижнюю губу, как стекает жемчужная капля пота по шее. Как бы мне ни хотелось в этом признаваться, но в тот самый момент мне захотелось его ещё с большей силой. Невыносимо. Необъяснимо. Животно. — Будем, — он протянул мне бокал и поднял свой. — Будем, — мы чокнулись и выпили. Минут двадцать мы болтали ни о чём конкретном: об алкоголе, в котором он хорошо разбирается, о гостях, что посещают их бар, немного о погоде в Англии, о том, кто какую музыку любит. Иногда он отходил к гостям, а я провожал его взглядом и не сводил его, пока он не возвращался снова. Эгоистично, но я хотел, чтобы всё его внимание было только моим. Чтобы он смотрел только на меня, хотел, чтобы мог говорить только со мной. Никто среди этих уродливых людей, только я. — Ты же не часто сюда заходишь, верно? — поинтересовался Тэхён, возвращаясь от очередного гостя. — Не заходил ещё ни разу. — Теперь же ты будешь появляться здесь чаще? — он расплылся в лукавой улыбке, губа была закушена, а глаза бегали по моему плывущему лицу. Я не помню, сколько выпил к тому моменту, но явно больше положенного. Сильно больше положенного. Я заикнулся, выдавая лишь тихое «м?». — Ну… У тебя здесь появился друг. — Так скоро? — Ну-у… Нет, но, — он поднял глаза на настенные часы за моей спиной, делая вид, что отсчитывает время, — мы можем немного подождать, если хочешь, а когда закроется бар, станем друзьями. Или через пару дней, когда я снова буду на смене. Но только это так не скоро, — Тэхён, играясь, надул губы, будто и правда сожалеет. Намёк или явный вызов? Это было неважно, потому что мне ужасно сильно всё это нравилось и не на шутку разыгрывало интерес. И возбуждение, которое жгло жилы. Если он и играл, то делал это чертовски умело. — Молодой человек, — девушка, трясущая над головой пустым бокалом, ждала ещё пива и внимания моего невольного собеседника. «Если ты принял решение, жди меня через десять минут за баром, там и решим, стали мы друзьями или нет», — глубоким низким голосом кинул Тэхён, снова включаясь в работу, меняя томный взгляд на весёлую озорную улыбку. Это было грёбанное предложение от Вселенной, от которого я отказываться не собирался. Я даже не стал допивать, искать Джина, чтобы попрощаться, а просто сразу вышел на воздух, намереваясь перевести дыхание. Через пару минут я уже стоял в обозначенном месте, маленьком, плохо освещённом и узком переулке и как неловкий придурок переминался с ноги на ногу. Томительное ожидание сменялось таким же томительным предвкушением чего-то нового и интересного. Я подкурил впервые за вечер, разглядывая то, как тонкая полоска света играет с клубящимся дымом, вылетающим из моих легких. Дым тянулся кверху, растворяясь в прохладном ночном воздухе, так же, как остатки моего трезвого рассудка. Я, конечно, парнем робкого десятка никогда не был особо, но вот так стоять за баром, в котором я оказался впервые в жизни, ждать юношу, с которым познакомился буквально час назад, и ожидать от него явно чего-то большего, чем просто дружеская беседа, было для меня новым и, ну, совершенно несвойственным. Какого чёрта я вообще делал? Но я уже не мог сделать шаг назад. Ни за что на свете. Это было бы глупо. Меня слишком привлекала сама идея ступить чуть дальше, выйти за нарисованные мной самим же рамки. Имел я право хоть раз в жизни по-настоящему и целиком поддаться какому-то сладкому искушению, о котором мог потом пожалеть? Может, я хотел проснуться на утро с головной болью и ломотой в руках, проклиная себя и эту ночь, и сожалеть о случившемся, но раз за разом прогонять это в голове и наслаждаться тонким чувством вины за то, что стал таким легкомысленным. Когда я, потерянный в минутных размышлениях, почти докурил до половины, дверь распахнулась и в ней показался мой новоиспеченный друг. Он весело смеялся, кидая какие-то отрывки предложений обратно в заведение. Всё, что я понял из этих наспех брошенных фраз, — коллеги явно зазывали его немного задержаться после смены и посидеть с ними, но он решительно отмахивался, отшучиваясь, выдумывая причину поскорее слиться. — Оу, — он чуть не врезался мне в грудь, — ты всё-таки принял решение? — Тэхён взглянул исподлобья. По его игривой ухмылке было ясно, что он явно доволен тем, как складываются обстоятельства. И он сразу же продолжил ту опасную и неприкрытую игру, которую завёл ещё в баре. — Мы же, вроде как, собирались сделать это вместе, — мысленно усмехнулся, ожидая, что же он скажет дальше. Мы будто играли какую-то партию в шахматы, где все фигуры чёрные и не имеет значения, кто первый объявит другому мат. Последствия проигрыша мы будем разделять вместе. Только если кто-то не встанет из-за стола среди партии, сдаваясь. Или же это был ненавистный покер, где на руках у обоих нет даже банальной пары, но каждый всё равно блефует, будто бы флэш-роял, а на кону весь банк казино Белладжио. — Угостишь? — он вызывающе сверлил взглядом, кивая на сигарету в моих зубах. Не скажу, что его взгляд заставлял меня нервничать и теряться, но трепетное волнение разливалось от груди всё ниже. Это чувство не хотелось отпускать. Никогда, если честно. Я столько лет его не испытывал. — Последняя, — я сожалеюще пожал плечами, крутя между пальцами дотлевающий окурок, словно подразнивая его, подбивая показать, чего он стоит. Тэхён сделал шаг в мою сторону, сокращая расстояние до критического. Здесь, когда нас не разделяла стойка со стеклом, я мог рассмотреть его. Прямые свободные брюки, делающие его ноги словно бесконечными, но подчёркивающие привлекательную задницу. Модное чёрно-белое растянутое худи Fila, скрывающие все его формы, которые хорошо прослеживались там, в пабе, под барменской рубашкой, спадающие на лицо волосы, которые он норовил всё время убрать назад. Даже это движение его ладони, зарывающейся в густые пряди, было таким… Таким жутко потрясающим. Всё в нём почему-то казалось таким, каким и должно быть. В этом более свободном стиле, расслабленный, он выглядел просто чертовски обворожительно. Тусклые лучи единственной лампочки над входной дверью заставляли его кожу блестеть, подчёркивали тёмные одурманивающие глаза, делали черты его лица острыми и идеальными. Я понял, что не могу перестать на него смотреть. Даже если бы внезапно над городом раскинулось северное сияние или дома начали рушиться, мне было бы наплевать, пока я мог видеть его. Я только поднёс сигарету к губам, желая сделать последнюю затяжку, как он перехватил её двумя пальцами, вырывая из моего рта. Сделав два шага назад, упираясь спиной в стену, Тэхён приложился к сигарете, делая глубокую затяжку до самого фильтра. Он облизнулся и широко распахнул губы, которые сложились в идеальную «О», легко выпуская табачный дым, больше напоминающий языки пламени, вырывающиеся из недр его горячего тела, вызывающе смотря мне прямо в глаза. Это явно было наигранное представление, специально для единственного зрителя, но оно слишком хорошо работало, пиздец как, потому что в ту секунду, кажется, я начал проигрывать. Причём нещадно. Его губы, припухлые, алые, как закат над побережьем, поблескивающие от мимолётно скользящего по ним света, в этот момент выглядели слишком вызывающе, с тонкой долей издевки и пошлости. На нижней губе красовалась крохотная родинка, еле заметная, но такая изящная. Как маленькая капля краски, завершающий штрих на картине. — Решишься? — он лучше меня понимал, какими глазами я на него смотрю, какие чувства просыпаются в моей груди от таких простейших и нескрываемых провокаций. Тэхён выдавал свои намерения прямо, не смущаясь, делая ход сразу с короля. Он опустил руку, туша сигарету о кирпичную стену за своей спиной, ни на секунду не сводя с меня глаз. Мы просто стояли друг напротив друга, в идеальной благоговейной тишине, смотря в глаза, ожидая. Ожидая, что кто-то сделает неверный шаг. Его слова, взгляды, поведение и наглость разрушили все видимые и невидимые стены в моей голове. Мне много-то и не надо было, если быть откровенным, я хотел впиться в него ещё в баре, при всех тех премерзких людишках, которые позволяли себе пожирать его глазами. Не один я видел всю его дьявольскую привлекательность. Но ни один из них не был достоин его. Я с треском провалился, смахивая все фигуры с невидимой шахматной доски, забываясь. Шагнул в его сторону, неуверенно протягивая ладонь к его лицу, желая ощутить бархатистость и тепло кожи. Он тут же подался вперёд, грубо и резко вцепляясь в мою футболку, притягивая к себе и вовлекая в поцелуй. Страстный, будоражащий, распаляющий внутренний жар, немного властный, жадный и влажный. Всё стеснение, если оно вообще у него могло быть, отпало. Он не собирался останавливаться. А кто в здравом уме вообще собирался? Он сразу же пустил в дело язык, касаясь моего, заставляя сплетаться и неумолимо ласкать друг друга. Водил им по моим зубам и игриво убирал на несколько секунд, заставляя хотеть снова его ощутить, тянуться за этим чувством. Этот поцелуй в каком-то переулке, ночью, с незнакомым парнишкой был горячее и откровенней всей порнушки, что мне довелось увидеть за всю недолгую жизнь. Просто раньше я не мог представить себя в такой обстановке, не мог представить, что такое будет сногсшибательно сильно выбивать почву у меня из-под ног. Он оторвался всего на пару секунд, переводя дыхание, проводя горячим кончиком языка по своей, а затем и по моей нижней губе, обхватывая ладонью мою шею, заглядывая в глаза, словно призывая меня решать в каком направление мы с ним шагнём дальше. Куда заведёт этот чересчур откровенный поцелуй. От всего происходящего возбуждение накрывало необузданной стихией, стремительным цунами, подкатывая волнами, одна сильнее каждой предыдущей, со звоном разбивая меня о скалы собственной выдержки. Мир сузился до животного желания, которого раньше не приходилось испытывать. И я не собирался просто так это оставлять. Я хотел пожалеть о том, что сделаю. Мы оказались в моей квартире меньше, чем через десять минут. Ввалились в неё, как два безумца, не прекращая жадно целоваться, хватаясь друг за друга, словно в желании разорвать, слиться. Он напирал с такой же голодной жадностью, как и я на него. Это походило на голод, который невозможно утолить. Который только усиливался с каждой минутой. Как глоток вина после долгого и изнурительного блуждания по пустыне. Только это вино не насыщало, а только дразнило. Дверь только-только захлопнулась, и я даже не успел осознать, как оказался прижат к ней. — До жути понравился твой голос, — он прильнул к уху, невесомо шепча, на грани слышимости, — хочу услышать, как ты будешь стонать. Боже, ебать. Дыхание перехватило, как от прыжка в ледяную прорубь, по всему телу прокатилась огненная волна, сжимающая и обжигающая все внутри. Я был готов начать стонать сразу, в полный голос, бессознательно, под его горячими шёпотом, нежными губами и вездесущими руками. Не успел даже опомниться, как одна из них уже поднимала мою футболку. А второй он спускался от шеи ниже. Его ледяные пальцы скользнули по телу, обводя ключицу, небольшую ложбинку между ними, ведя ниже по груди и рёбрам, а затем накрывая жадными, требовательными губами те места, которых только что касался. Этот нереальный контраст температур пускал искры по позвоночнику. Под каждым его прикосновением разгорался неиссякаемый пожар, который я не мог, да и не хотел тушить. Никто бы не смог. Всё так ужасно горело, что мне казалось, вены под кожей вспыхнут и рассыплются. «Твою мать. Ещё. Не останавливайся» — три коротких фразы, которые кричаще отстукивали внутри черепной коробки, бились о неё, рискуя расколоть мой рассудок. Я хотел его, с каждой минутой, с каждым сантиметром всё сильнее и сильнее, безвольный перед своими низменными желаниями. А с другой стороны, мы же не коллекцию пластинок сюда пришли смотреть. Хотя и это было бы всего лишь дурацким предлогом увидеть его в своих объятиях. Нет, я, конечно, предлагал, но кому они сдались? Когда его обжигающее дыхание стало ощутимо у самого ремня, я понял, что готов отдаться ему целиком, не нужно даже просить. Вот я, полностью открытый и податливый, готовый на всё, только если он не остановится. Рассудок посыпался перед глазами, как конфетти на этом развратном празднике жизни. Я больше не соображал. Своими изящными пальцами он ухватился за пряжку и тут же сорвал ее, одним махом стягивая с меня брюки вместе с нижним бельём до самых щиколоток. Он еле слышно выдохнул, полностью опускаясь передо мной на колени, впиваясь короткими ногтями в моё бедро. На утро обязательно останутся синяки или кровоподтёки. Но кого это ебало? Я опустил ладонь на его плечо. Рисунки на моём предплечье в темноте моей квартиры заиграли другими красками, стали сюрреалистичными и словно живыми. Как в наркотическом бреду, мне виделось, как они движутся по рукам, обрисовывая вены, стремясь ворваться и под его кожу. Захватить, опутать, присвоить. Разлиться цветной эйфорией по его телу, впрыскивая свой сладкий яд в каждую клетку. Его ласковый и такой мягкий язык легко коснулся меня, и ноги в миг задрожали так, словно паркет под ними пошёл волнами. Диким штормом. Я с трудом нащупал рядом полку, вцепляясь в неё, почти повисая, чтобы удержаться. Гений тот, кто додумался повесить её на прочные шурупы. А, это же был я. Гений. Тэхён провёл языком по всей длине снизу вверх, мучительно медленно, специально заставляя хотеть ещё сильнее, но так охуительно хорошо. Глаза невольно закатывались с каждым малейшим его движением. Я закинул голову, зажмуриваясь, не в силах больше совладать с самим собой. Я проклинал всё на свете и мысленно разговаривал с господом, в которого никогда не верил, обещая ему, что если Тэхён продолжит, я отдам свою душу и предстану перед богом на ковре вот таким, без трусов и в испепеляющем желании. — Хэй, Чонгук, — моё имя на его губах звучало убийственно сладко, приторно и с тем неожиданно желанно. Он поднял свои нереальные тёмные глазища, отстраняясь на несколько секунд, оставляя лишь ощущение его теплого дыхания, — хочу, чтобы ты смотрел. Ничего лучше этих слов не могло сорваться с его губ. Ничего лучше этих слов я не слышал никогда в жизни до той ночи. Я опустил взгляд к нему, и лёгкая, но хищная ухмылка сверкнула в полной темноте. Он закинул голову, чуть изгибаясь, провёл языком ещё раз, еле касаясь, поддразнивая, смотря прямо на меня с явным вызовом, наверняка зная, как чертовски сексуально, пошло и желанно выглядит в этот момент. Словно персонаж одного из тех фильмов для взрослых, которые все поглядывают время от времени, он хотел заставить меня наслаждаться очередным представлением, показать, как красиво и эротично он может это делать. Я уже давно и полностью сдался, а он всё ещё продолжал играть со мной, видя, как чертовски дрожат мои ноги, упиваясь властью и вседозволенностью момента. Ему это нравилось. Нравилось чувствовать, что он главный, ведущий. Он мягко сомкнул губы на самом верху, слегка пропуская внутрь, и вздох, который я просто не смог сдержать, вырвался оглушающим стоном, отражаясь от стен и возвращаясь обратно, ударяя по перепонкам. — Да, — он сладко причмокнул, обжигая горячим дыханием, от чего крупная дрожь прокатилась от ног по всему телу, оставаясь покалывающим электрическими импульсами на кончиках пальцев, вспыхивая перед глазами яркими бликами. Он не стал церемониться, растягивать предварительные ласки и всё больше изводить меня, а просто пропустил внутрь сразу на всю длину, настолько глубоко, насколько мог. Я чувствовал, как сжимаются его гланды, как он рвано втягивает воздух носом, пытаясь сглотнуть. Всё это максимально разносило в щепки. Хотелось вцепиться себе в грудь и разодрать её в клочья. Распахнуть себе рёбра, выпустить весь тот пожар, что грозил опалить изнутри. И без того затуманенный рассудок теперь накрывался непробудной пеленой эйфории, сравнимой с сердечным приступом. Умереть в двадцать пять? Согласен. Всей пятернёй за! Где подписать? Не то чтобы мне это было впервой, нет. Это не был первый минет в моей жизни, но он… Охуеть. Почему я никогда не ощущал такого раньше? Это не может быть лишь от простого дикого перевозбуждения. Этот парень — что-то невероятное. То, как он жадно впивался в меня пальцами, до синяков, то, какими были его нежные губы, которые с лёгкостью скользили вверх-вниз в едином темпе, почти до самого основания, и как он сам еле дышал и почти неслышно постанывал — всё это выбило из меня последние остатки смущения. Я напрочь отключился, запуская ладонь в его спутанные волосы, пропуская пряди между пальцев, сжимая на затылке, бессознательно подаваясь бёдрами вперёд, подталкивая его взять глубже. Я хотел кричать от того, каким нежным и страстным он был. Он явно знал, где и как коснуться, чтобы я стонал в бреду, умирал, просил большего и становился податливым. — Тэ… Постой, — потянул его я, заставляя отодвинуться и поднять глаза. Он тут же отстранился, нехотя выпуская член изо рта. Блестящая в полуночном свете паутинка слюны, потянувшаяся за его припухшими и раскрасневшимися губами, которую он тут же подхватил языком, чуть не заставила меня кончить в ту же секунду. Это была грань. Тонкая, невидимая, но очень острая и хорошо ощутимая. Одно движение — и можно порезаться. Я потянул его на себя, вынуждая наконец-то встать, подхватывая на руки, заставляя обвить ногами за талию. Казалось, он ничего не весил, воздушный, идеальный в моих руках. Я тут же почувствовал, как его возбуждение упирается в живот. Он хотел не меньше, и я хотел заставить его кричать в своей наполовину пустой квартире, чтоб его глубокие хриплые стоны остались на моих стенах, пропитались ими насквозь, чтобы не выветрить, не смыть и слышать их каждую грёбанную ночь, прикрывая глаза. Пришло время моего хода. Теперь я должен был брать то, чего хотелось как безумному. Снова растворяясь в поцелуе, я понёс его в свою пустующую комнату, нехотя отрываясь и опуская на кровать, спешно стягивая джинсы, бельё и худи. В следующее мгновение он оказался передо мной совершенно обнаженным. Мужчина в моей постели, поверх белоснежных простыней. Пиздец. Его мраморная кожа в полумраке превратилась в кремовую. А на белом белье выглядела невероятно. Простыни, словно морская пена, ласкали его тело, похожее на золотистый, горячий от вездесущего солнца, песок. Я задыхался от его неестественной красоты. Мне никогда в жизни не доводилось видеть кого-то более впечатляющего, запоминающегося, яркого и обворожительного. Даже все эти модели на разворотах изысканных журналов, пойманные в кадр лучшими фотографами мира, не были и близко такими же манящими, как он. Изящнейшие изгибы тела, словно какое-то непостижимое произведение искусства, еле заметная россыпь родинок от губ и до самых пальчиков ног, превращающая его всего в маленькую галактику, вздымающаяся грудь, предплечья и плечи, раскрашенные витиеватыми венами, подающиеся вверх бедра, влекущие к себе. Он вскинул руки, цепляясь пальцами за прутья кровати, изгибаясь, демонстрируя себя целиком, а я смотрел на него и не мог пошевелиться. Хотел смотреть и одновременно хотел обладать им, целиком. Скинув с себя проклятые джинсы, висящие на щиколотках, и футболку, что всё время до этого как дурак зажимал подбородком, я навис над ним, скользя по его телу, не обделяя вниманием ни один изгиб и линию. Изучал пальцами подтянутый живот, чуть выступающие рёбра, длинную и напряжённую шею, которую он подставлял под прикосновения. Я протянул ладонь к его лицу, коснувшись пальцами его губ, и он тут же пропустил их в рот, зажимая зубами, а затем облизывая. Тэхён обвёл языком кончики пальцев, всю фалангу, играясь с ними, прикрыв глаза. Я просто следил, как губы опускаются до основания, и умирал. Я не мог поверить, что это происходит со мной, что всё настоящее. Что парень, невольно встреченный мною в двух шагах от нового дома, сводил меня с ума лишь тем, как водил губами по пальцам. Помешательство. Он приоткрыл рот, выпуская пальцы и многозначительно подбрасывая бёдра, намекая, чего он хочет. Я тут же потянулся ниже, наблюдая за реакцией, что в полной мере отражалась на его красивом лице. Влажные пальцы спустились ниже. От лёгкого прикосновения он задрожал, тихо мыча, и снова подался вперёд, ближе. Пару мгновений, и я оказался внутри него. Так чертовски горячо и узко. Он лишь нервно и прерывисто выдохнул, подрагивая и натягиваясь ещё сильнее. Брови сдвинулись к переносице, лицо стало походить на гримасу удовольствия. Пальцы сильнее обвились вокруг прутьев кровати. Несколько несмелых движений, пара минут, вздохов, и уже два пальца были внутри, медленно и аккуратно двигаясь, пытаясь найти заветную точку, чтобы выбить из него стон, граничащий с криком. Томный, низкий, тягучий, сладкий баритон, ласкающий лучше любой музыки в мире. Я ждал этого как сумасшедший, как полный безумец, в желании поймать его губами, украсть для себя. Как полный эгоист, думая, что только я могу заставить этого парня так извиваться и просить. По крайней мере, той ночью он полностью был мой. Как же охуенно было ощущать его всего в своих руках. Моим. Это была мания. — Чонгук, больше. Прошу, больше, — он толкнулся вперёд, вновь приподнимая бёдра, сжимаясь, заставляя меня забыть собственное имя. Я не стал идти у него на поводу, отчего-то захотелось поиграть в те же игры, которые пытался и успешно до этого вёл он. Чтобы Тэхён так же жадно хотел меня, как и я его. Я услышал лишь огорчённый вздох и тихое шипение, когда подался назад. Резинок в моём доме тогда не было, и я совершенно опрометчиво решил на них забить. Только смазка, которая удачно валялась на полу рядом с постелью. Всё в тот вечер складывалось удачно. Головы на плечах не было, и желание давило на затылок с такой силой, что я не был готов прерываться даже на секунду в поисках презервативов. Главное было об этом не пожалеть. Хотя я хотел жалеть. Обо всём. С ним — о чём угодно. Снова нависнув над его губами, смотря в его бездонные чёрные как уголь зрачки, я осторожно толкнулся навстречу, выстанывая как безумный от раздирающей узости, входя, пытаясь не причинять ему дискомфорта. А Тэхён лишь сильнее подавался навстречу, глотая воздух, выгибая спину, насаживаясь почти на всю длину. Он вскрикнул, низко и так, сука, пронзительно, так невероятно возбуждающе, что мне захотелось повторить. Я аккуратно двинул бёдрами назад, затем вновь подаваясь ближе. Как же пиздецки узко, тесно и хорошо было. Отбросив все мысли и страхи, я ускорялся, постепенно набирая темп, выбивая из него такие сладкие стоны, которые одурманивали лучше любого алкоголя. Он метался по кровати, хватаясь за простыни, потягивая их на себя, почти разрывая, оцарапывая мне спину, словно не зная, куда деть руки, впивался в плечи. Всё, чего я хотел, — чтобы мгновение замерло, и он всегда был подо мной, такой красивый и бьющийся в экстазе, а этот голос и дыхание осели на моих перепонках, стенах, простынях, впитались в мебель, книжки, одежду. В какой-то момент, понимая, что качусь в бездонную пропасть, я замедлил темп, практически останавливаясь, балансируя на грани, пытаясь не дать всему этому закончиться раньше времени. Мне хотелось его подразнить, понаблюдать за тем, как он просит, умоляет меня. Такой нахальный, вызывающий, резкий, как говорил Джин, он млел в моих руках. Я оторвался от его тела, выпрямляясь, разводя чуть шире его бёдра, подхватывая их ладонями. Взгляд прошёлся по его напряжённым рукам, вытянутой шее, влажной от пота груди и упал на член, такой же красивый, как он сам, весь изнемогающий в желании, чтобы его коснулись. Никогда не думал, что как заворожённый буду любоваться этой частью чужого тела. Невесомо проводя по нему кончиками пальцев, по вздувшимся венкам, витиевато огибающим его всего, едва касаясь, почти играя, я видел, как закатываются потрясающие глаза, как сладкий стон разрывает чужую грудь. Я хотел ловить каждую сладострастную гримасу на его лице, запоминать, воровать и оставлять только для себя. — Чонгук… Не… — он задыхался, — не издевайся, не мучай, прошу… Его просьбы, не оставляющие шанса, заводили ещё больше. Хотя я уже был на пределе. Хорошо я был достаточно выпивший, это притупляло все чувства, позволяло растянуть это мгновение. В пьяном сексе есть один охуительный нюанс. Когда ты настолько пьян, что тело ватное, все ощущения чуть притуплены, и они не могут так легко достигнуть полного апогея в один момент. И слава богу, иначе всё закончилось бы на поцелуях в прихожей. И всё это удовольствие растягивается на долгие минуты, продлевая этот кайф, и когда докатывается почти до самого пика, и ты утопаешь в режущем наслаждении, оно медленно откатывается обратно, заставляя тебя словно переживать не один, а десятки оргазмов. Мучительно, но так потрясающе. Я слишком быстро сдался под его хриплым голосом, обхватив его ладонью, сначала медленно и не торопясь наращивая темп, двигая рукой вместе с толчками, следя за его бешеными зрачками, за тем, как он кусает собственные губы, пытаясь сорвать проклятые прутья на моей кровати, которые уже и так держались на честном слове, как и я сам. — Быстрее, блядь, быстрее, — он изогнулся, вжимаясь в подушку головой, а в кровать лишь лопатками, уже не сдерживаясь, вскрикивал от каждого правильного движения. — Произнеси моё имя, как сегодня в баре, — это было наваждение, странная и резко вспыхнувшая фантазия, затопившая с головой. — Чон. Чонгук! — непрерывно слетало с его губ как молитва с каждым толчком. — Мистер Чон. Прошу. Пожалуйста. Ещё. Быстрее. Я разогнался, потакая и отключаясь от мира. Ещё секунда, и я почувствовал, как он дёргается, как всё его тело сковывает судорожной агонией, отдаваясь каждой волной во мне, завлекая упасть и разбиться вместе с ним. Он широко распахнул глаза, сильнее толкаясь бёдрами навстречу, и дикий, животный рык вырвался из него вместе с дичайшим оргазмом, которым накрыло и меня. Все яркие огни ночного Ливерпуля, ярче звёзд под хмурым свинцовым небом Великобритании, начали плясать перед глазами, словно отсчитывая секунды до моего полного забвения. Два бурных и потрясающих оргазма разорвали затерянную где-то в большом городе маленькую комнату. Я упал рядом с ним, ощущая покалывание в ногах, бездумно уставившись в бескрайний потолок, ставший таким невыносимо далёким, как то бескрайнее небо, что видел один из главных героев романа «Война и мир». — Мы определенно стали друзьями, — еле выдыхая, прошептал Тэхён, пытаясь вернуть себе голос. — И часто ты вот так находишь себе друзей среди посетителей? — я сам удивился своей способности разговаривать. — Хочешь откровенно? Ты первый, — он перевернулся на бок и положил горячую ладонь мне на живот. Нам было наплевать на испачканные и смятые простыни, пропитанные нашим потом. На невероятную духоту в комнате, на солоноватый и мускусный запах от внезапной страсти, что опутал всё вокруг. Его дыхание было тяжёлым и сбивчивым, он жадно хватал воздух ртом, а я наслаждался каждым звуком рядом с собой. Наверное, именно тогда, в первый же день знакомства, увидев его таким открытым, обессилевшим, раскрепощённым, расплывающимся в довольной и удовлетворённой улыбке, цепляющимся за меня, как за последний островок суши в бескрайнем океане, я в него и влюбился до беспамятства. Не могу вспомнить, да и не особо хочу, сколько нам обоим потребовалось времени, но тогда всё само собой завертелось как-то стремительно. Возможно, нам потребовалась всего одна та ночь, которая развернула для меня новую жизнь, совершенно не похожую на предыдущую. Утром и днём я работал, всё так же медленно прогуливаясь вдоль набережной, не изменяя своим привычкам выпивать кофе в любом понравившемся мне кафетерии, посещая антикварные магазины, разделяя и наслаждаясь своим одиночеством. А вечером… — Мистер Чон, — меня всегда словно током било, выстреливая в затылке и желудке, — с утра завезли свежую кегу Бургунь Де-Фландерс’а, вашего любимого, — с этими, и никакими другими, словами он звонил мне под самый вечер. Я тут же откладывал все, даже самые важные, дела, спускался вниз, переходил улицу и садился к нему за стойку. Мы всегда только молча переглядывались, всё ещё играя в какие-то свои тёмные игры, понятные лишь нам двоим. Он наливал из-под полы, а я выпивал пару стопок того самого джина, что он хранил для себя или «особого случая», а затем трахал его в подсобке, подхватывая на руки, стоя, прижимая спиной к холодному металлу холодильников с белым вином. До фейерверков в глазах, до надрывающегося голоса, выбивая из него откровенные и громкие стоны, напористо и глубоко, пока за стеной, возможно, допивали свои напитки последние посетители. Он каждый раз раздирал мне спину в кровь через футболку, а я оставлял яркие синеющие отметины на его шее, ключицах, везде, где только мог дотянуться, чтобы из-под его белой выглаженной и всегда расстёгнутой барменской рубашки каждый в этом грёбанном баре знал и видел их и даже и думать не смел подступить к нему ближе. Он доводил до изнеможения, до полного исступления. Заставлял бредить. Сходить с ума. Я каждый раз словно в делирии выкрикивал его имя, не боясь, что кто-то застукает нас, это, наоборот, добавляло азарта, делало наш секс ярким и умопомрачительным, на грани фола, а Тэхён бился в конвульсиях и просил быть жёстче. Ритмично сливаясь в оргазме, мы ещё несколько минут жадно целовались, а потом возвращались в зал, словно это не были несколько лучших и возможно последних минут в моей жизни. А последних, потому что я каждый раз рисковал навсегда попрощаться с жизнью, ощущая, как сводит ноги и пульсируют виски. Я садился за стойку, заказывал ещё пару рюмок, закуривал и следил за тем, как он продолжает работать, кидая на меня многозначительные взгляды, покусывая губы, потирая шею и продолжая игриво соблазнять. А позже, когда он закрывал бар, мы поднимались ко мне в почти пустую квартиру, которая наполнялась жизнью лишь тогда, когда он переступал порог. Мы оставляли в ней душу, вместе, самозабвенно и без остатка растворяясь друг в друге. И я не вспомню, уезжал ли он тогда вообще хоть раз к себе домой, ведь после каждой смены мы часами, до первых лучей солнца за окном, нашёптывая, познавая тела друг друга, открывали с каждым разом всё новые грани желания и наслаждения, экспериментируя и растворяясь в похоти. Это была какая-то одержимость, которую невозможно побороть. В какой-то момент мы оба просто провалились во всё это. Нам даже не требовалось разговаривать. Я понимал его взгляды, а он так же легко читал мои вздохи. В его выходной мы всегда просыпались в обед. Я готовил завтрак, ставил одну пластинку из своей драгоценной коллекции, которую всё же ему показал. Kasabian, Radiohead, Queens Of The Stone Age, Oasis, Pink Floyd, The Beatles, Franz Ferdinand, и, конечно же, мою самую большую любовь — Keane. Завтракали, обедали и ужинали мы всегда в постели, изредка вставая, чтобы покурить, сменить пластинку или взять ещё еды. Иногда, когда было совсем лень, мы не брезговали курить прямиком в кровати, положив пепельницу между нами и заполняя комнату едким сизым дымом. Бывало и так, что я доставал ноутбук, погружаясь во внезапную работу, на что он обидчиво фыркал, забирался с головой под одеяло, нахально стягивал с меня бельё и отвлекал, слишком горячо дразня и довольно ухмыляясь, когда слышал, как я вздыхаю и откладываю компьютер. Я просил его перестать, но он не переставал. Никогда. Он любил всё и всегда доводить до конца. А когда мне удавалось проснуться раньше него, что бывало нередко, я не мог пересилить себя, десять минут разглядывая лучшее произведение искусства в своей постели, а затем будил его поцелуями, перетекающими в нежный и охуительный утренний минет с обязательным продолжением. Мне до колкости под рёбрами нравилось то, как он запускал одну ладонь мне в волосы, а второй старался вырвать уже так полюбившиеся ему прутья кровати, толкаясь навстречу, поджимая пальчики на ногах, ругаясь и выстанывая моё имя. Мы так и жили. В моей маленькой пустой комнате. Вдвоём. Не нуждаясь совершенно ни в чём, лишь в той тысяче стонов, которыми пропиталось всё вокруг. Он носил мою одежду, носил моё белье, мылся одним со мной шампунем, пользовался моим парфюмом и даже брился моей бритвой. И всё это… Охуеть. Это заводило в десятки раз сильнее. При одном взгляде на него я ощущал себя сумасшедшим собственником. Эгоистом. Одержимым. Не имеющим прав, но из раза в раз получавшим их. Я выходил из себя за долю секунды, если кто-то недвусмысленно смел смотреть на него в пабе. Я хотел проломить голову любому, кто смел его коснуться. Мне одному было дозволено заполнять весь его мир. Но самое нелепое и пугающее во всём этом было то, что мне всегда думалось, что для него это была какая-то простая животная страсть, секс без обязательств и ничего более. Ведь смешно, но мы даже ничего не знали друг о друге. Никто не лез никому в душу, мы мало говорили, никогда не делясь чем-то личным. Я не знал ничего о его прошлом, семье, друзьях, увлечениях, чувствах и интересах. Мы говорили на отвлечённые темы. Два незнакомца, которые утопали лишь в немой страсти друг к другу. Всё изменилось в один вечер. Да, вот такой банальной фразой я могу описать миг, в который для меня всё закончилось и разбилось. Выпивая со мной на смене, Тэхён проводил последнего гостя, закрыл за ним входную дверь, и вернулся ко мне, обнимая со спины. Не церемонясь, он тут же пропустил ладони ближе к ремню, подцепляя и расстёгивая его. Он стащил меня со стула, хватая за руку и ведя за барную стойку, выключая в заведении весь свет и оставляя лишь россыпь лампочек над баром. Тэхён толкнул меня спиной к стойке, резким движением руки срывая все пуговицы на моей рубашке, мягко нажимая на плечо, вынуждая отклониться и опереться локтями о мраморную стойку. — Замри, — это прозвучало дурманящим и слишком приказным тоном. Мне безумно, просто дико нравилось, когда он был настойчивым, без зазрения совести берущим то, что хочет. Достав откуда-то из-под моих ног бутылку хереса, он отвернул зубами крышку и бесцеремонно капнул несколько капель мне на грудь, которые тут же обожгли кожу. Он, не теряя ни секунды, подхватил их губами. — Блядь, я хотел сделать это с того момента, как ты впервые зашёл в этот чёртов паб, — он облизнулся и проделал всё то же самое ещё несколько раз, слизывая каждую каплю, ведя языком от ремня вверх к груди и обратно, пока не понял, что я уже был готов распрощаться с жизнью. — Тебя так легко завести, — Тэхён улыбнулся, наклоняясь вперёд и горячо целуя, — попробуем сегодня на баре, м? — это единственно правильное, что он должен был сказать. Это единственное, что я хотел услышать. И плевать, что, если кто-то узнал бы, нам обоим не сносить головы, оно того определённо стоило бы. Всегда стоило бы. — Бог, что ты… — я перехватил его ладони, откладывая бутылку в сторону, беря инициативу, разворачивая и затаскивая его на барную стойку. Не прошло и пары секунд, как вся одежда полетела куда-то в зал. Я в десятый, сотый, тысячный раз смотрел на его обнаженное тело среди всего этого стекла, мрамора, алкоголя и понимал, что не видел, да и не увижу ничего лучше. Никогда в своей жизни. Никогда и в иной другой. Меня захлестнуло, и в тот самый момент я предельно ясно для себя всё осознал. Осознал, что чувствую к нему слишком много. Я ревную, завожусь, постоянно думаю о нём, срываюсь, стоит лишь поманить пальцем. Он для меня больше, чем простые низменные потребности. Он — всё, о чём я не смел мечтать. Он — всё, чего я хочу. Он — всё, что мне было и будет нужно. — Заставишь меня кричать? — Тэхён обхватил мои бедра ногами. И как только я вошёл в него, резко, не церемонясь, без мучительных предварительных ласк, он взвизгнул, смахивая все намытые и натёртые им же часом ранее бокалы на пол. С десяток стаканов разлетелись в щепки, звеня, покрывая пол блестящими осколками, отражая свет, превращая простой кафель в причудливый витраж, но нам было так похуй, мы, как всегда, были увлечены только друг другом. Я набирал темп, ускоряясь, а он цеплялся пальцами то за стойку, то за полку над головой, еле дыша, то прикрывая глаза, то широко распахивая их, когда я находил нужную и чувствительную точку в его теле. Я видел боковым зрением наши силуэты в зеркальной витрине холодильников, и это было охуительно красиво. Живописно, мать его. Мы идеально повторяли изгибы друг друга, сочетаясь. Наше порно точно бы стало самым просматриваемым на просторах интернета. Я видел свои напряженные ноги и его максимально выгнувшуюся спину, приподнятые плечи, запрокинутую голову, его сжимающиеся маленькие пальчики ног за моей спиной и буквально терялся, забывая всё, что знал до него, что хотел знать. Всё, что помнил и всё, что хотел забыть. Я знал только его. Когда страсть заливала нас с головой, всё происходило хаотично и быстро. — Блядь! Ты… Ты лучший из всех, кого мне доводилось знать. Я люблю тебя… Сука, пиздец, Чон, я так люблю тебя, — он выкрикнул на грани, на самом пике, закатывая глаза. И разве можно кончить от признания в любви? Оказывается, можно. И ярче всего в жизни. Словно самый первый раз. В тот момент я почти потерял сознание, в глазах потемнело, ноги задрожали, два последних толчка — и я чувствовал, что падаю на битое стекло. Грудную клетку вспороли тупым ножом, разломили рёбра, а я медленно умираю, ощущая, как моё собственное сердце бьётся уже в чужой груди. — Чонгук, — последнее, что он прошептал, полностью расслабляясь и повисая на моих руках, зацеловывая плечи. И в эту ночь всё обрушилось подчистую. Рухнуло с таким треском, что оглушало. С его вскриком, его словами и этой бурной эйфорией. Игра закончилась, выиграть в ней не удалось никому, да и проиграть тоже. Это перестало быть для нас просто страстью, всё переросло в тот день во что-то более важное. В настоящее. — Можно я тут… Навсегда? — спросил той же ночью Тэхён в нашей гигантской постели. Мне даже не нужно было отвечать, чтобы он всё понял. Он остался. Остался со мной. И вот сейчас, когда он так мирно и тихо спит на краю той же самой кровати, всё в тех же белоснежных и смятых простынях, свесив одну ладонь на пол, а свет от единственного небольшого окна в моей комнате падает на его лопатки, играя с его молочной и идеально гладкой кожей; когда тонкая простынь прикрывает лишь треть его тела, позволяя мне в миллионный раз как одержимому любоваться каждой линией: ямочками на пояснице, острыми бугорками позвоночника, россыпью родинок на спине, прикрытыми глазами с длиннющими ресницами, приоткрытыми губами, я вижу, как солнечными зайчиками слепит меня маленький фрагмент обработанного металла на его безымянном пальце. Единственная вещь, надетая на нём сейчас, единственная вещь, в которой я хочу его видеть. Теперь мы делим с ним одну квартиру, одну жизнь и одну фамилию. Он всё такой же ненасытный, нахальный, прямой и жадный до меня, а я всё такой же изнеженный, ревнующий романтик, желающий, как и в первый раз, впиться в его тонкую шею. И теперь эта комната чуть больше наполнена мебелью, в шкафу его вещи, в ванной две зубные щётки, но мы всё так же завтракаем только в постели, а по выходным ставим пластинки и курим лежа. И это самое потрясное, что могло произойти с моей жизнью. Он спит, а я сижу за письменным столом и старой перьевой ручкой, дописываю оду к одному потрясающему и внезапно появившемуся в моей жизни человеку, которого мне посчастливилось встретить в том неприятном злосчастном баре в странный период моей жизни, несколько лет назад. В той же самой комнате, которая стала последним пристанищем моей любви и моей, но уже мне не принадлежащей, жизни. Это письмо, рассказ, очерк, называй, как больше нравится, не о чём-то глобально вселенском, не о сущности бытия, не о закате нашей цивилизации, не о расцвете и прогрессе, не о мирских проблемах, не о произведениях Фелисьена Робса — он то ли обо мне, то ли о нём. Может быть, о нашей страсти, о той комнате, в которой два человека провели и возможно проведут ещё сотни, тысячи и миллионы счастливых минут, сами с радостью подписавшие себе это заточение. Одиночество мне больше не нужно. Теперь я наконец-то могу сказать, что нашёл своё место в жизни. Я влюбился в него в ту же первую ночь, я предложил ему стать моим через три месяца, через полгода предложил разделить со мной жизнь и сейчас, через три года, я люблю его с каждой минутой сильнее. Я познакомился с ним на первом месяце жизни на Сент-Анне стрит в Ливерпуле. И этот месяц изменил всё. С горящим сердцем и слабостью в руках, твой Чонгук.