«пылать»

Юнги рычит, срывает голос, матеря подушку, и разбивает свой любимый пузатый стакан. Самый верный спутник тоскливых вечеров в уютной по юнгиевым меркам однушке горсткой стекла ссыпается в мусорное ведро. Мин и сам бы туда залез. Говорят, вдохновение можно вернуть, приманив его чем-то, что наполнит впечатлениями и позволит взглянуть на мир по-новому. Об этом Юнги думал, впервые решив пойти в ночной клуб, впервые садясь в неудобное кресло того аттракциона, на который ни-ни, впервые решив подцепить кого-то на ночь, впервые отправившись без гроша изучать незнакомые районы изученного, казалось бы, вдоль и поперек родного города. Заканчивалось все это чем-то хорошим редко. Карандаш, скрипящий от натуги, выводящий одно и то же надоевшее «совершенно ничего», раздражает сильнее, чем пустой белый лист под носом и он сдается. Юнги просто живет, погружаясь в мысли, и существует, пустуя. Дни существования нередко отбирают слишком много сил и выматывают пустяковыми, по сути, делами. Именно таким делом и является поиск замены стакану, так что тратить на него остаток энергии, отмеренной на этот день, не хочется. Он не любит пить, но попусту плодить макулатуру так выводит из себя, что Мин прикладывается к горлышку. Он мельком ловит собственный взгляд, отраженный в темном окне. «Жалко» - думает Юнги и отставляет бутылку. И он, пьющий в полном одиночестве, жалок. И стакан жалко. И измаранные в бестолковой писанине листы. Его уже немного ведет и собственные мысли, от которых впору бы пройтись холоду по коже, вызывают лишь смешок. Мысли густые и какие-то слишком темные, чтоб сквозь них можно было увидеть что-то «кроме». В один из таких периодов, когда такая же по плотности пустота бытовала в его голове, Юнги впервые отчаянно загонял в свои легкие дым. Просто спустился в ближайший ларек и с мыслью, что все могло быть и хуже, и попросил у продавца «что-то хорошее», на что получил многозначительный взгляд, требующий уточнения. Пара минут и Мин роняет себя на лавку полюбившегося своими пустынными вечерами парка. С тех пор он перепробовал немало марок и вкусов, но, убедившись в выборе, все еще приветливо улыбается продавщице и просит «как обычно». Вишневый дым кутает Мина в глупые мысли и бессмысленные строчки, оседающие на исписанном вдоль и поперек, но все еще именуемом им пустым, листе. Заездженные и скучные, совершенно недалекие и приземленные мысли, которые так надоели, и только они врываются тучной толпой в голову. Тошно и душно. Съемная квартирка Юнги пропахла кофе, сладким дымом и сквозняками. Юнги зажимает сигарету зубами и не отрывает сосредоточенный взгляд от листа. Идей, свежих и цепляющих, в его голове не быть просто не может. Вот оно. Еще секунда и все вернется на свои места. Вдохновение лениво разляжется в его груди и всем видом своим даст понять - «приступай, действуй, вот она - жизнь». Снова блокноты, набитые до отказа мыслями, вечера в работе, а не в прострации, и светлое сознание вместо перманентного похмелья, сопровождающего каждое утро. Совсем не важно, что вчера пил Юнги только остывший чай, - это похмелье. Толстый блокнот, в который Мин еще пару недель назад занес последнюю запись, ехидно пышет юностью и страстью. Он чувствует их, когда касается корешка пальцами и ему кажется, что это должно заразить его, снова разжечь, но те лишь трогают своим жаром кончики его волос, обманчиво близко проскальзывают и оставляют одного с четвертым поломанным за неделю карандашом в руке. Мин хочет писать и он пишет. Он не хочет писать и теряется, совершенно не понимая, что ему теперь с этим делать. Это длится почти месяц. Мин Юнги ходит в чертов универ, ест через силу, спит, когда вселенная просто отключит его от питания, и дышит с охотой разве что через фильтр. Он каждый день ищет утерянное, свой медленно ржавеющий где-то в закромах сознания талант, но этот мир к нему безжалостен. Вечереют еще одни сутки без единой достойной идеи. Бутылка холодит пылающие ладони, а пятый поломанный карандаш летит в ведро. Глоток. Затяжка Выдох. Глоток. Восьмой этаж по меркам маленького городка это достаточно высоко. Он так давно не выходил на балкон, просто открывая окно и выпуская мутный воздух наружу, что с легким волнением переступает порог. Закат обещает быть ярким, особенным и совершенно непередаваемо прекрасным, как и неисчислимое множество предшествующих ему в любой точке планеты. Где-то далеко птицы врезаются в солнечный диск и Мин щурится, вглядываясь в закатную звезду, стараясь увидеть, не сожрала ли она несчастных, но они невредимыми покидают ее границы. Юнги просто дышит, потому что воздух такой свежий и кружит голову хлеще выпитого. Выдыхает свежесть, чтоб вдохнуть сладкий табачный туман, облаком повисающий спустя секунды в воздухе, прежде чем стать частью смога. Миг и мысль, такая приветливая, ради которой не приходилось коротать десятки минут над бумагой, такая правильная, ложится в голову. Сама по себе. Оно вернулось. Мин улыбается, словно сумасшедший, и провожает Солнце взглядом. Завтра будет лучше и он слышит это в отдаленных криках птиц. Он не оборачивается, чтоб увидеть последний полет недокуренной сигареты, а падает на стул и уверенно выводит на бумаге «полон». Окурок разбивается о дно города несколькими искорками и тлеет. А что Юнги? Юнги снова горит, как один из закатов, которые не могут не восхищать.