gardenia

      — Ты умираешь.       В руке у Нигана цветок: белая гардения с широко распустившимися лепестками. С виду беззащитное растение, оторванное от своего соцветия и обречённое на смерть. На деле — убийца.       — Мы все умираем, — не соглашается Карл, — просто одни заметно, другие — нет. Не делай из этого трагедию.       — У тебя цветок из башки торчит.       Из такого, по мнению Нигана, в действительности сложно не делать трагедию.       Карл поднимает на него взгляд, усталый и чуть раздражённый. В пустеющей некогда глазнице лежит, окружённый тёмными листьями, маленький белый бутон. Наверное, когда он распустится, то перекроет рану целиком. Украсит суровое несовершенство своими нежными лепестками.       — Я в порядке, — говорит он отстраненно.       — И как долго этот порядок продлится? — Ниган кладёт цветок на стол. Касаться его голыми пальцами странно. Гардения на ощупь как будто ненастоящая, слишком плотные, восковые лепестки.       — Достаточно.       — Достаточно для чего, Карл? — Ниган кривится. — Как ребёнок, ей богу. Ты хотя бы признался?       Бездонная тишина в ответ звучит красноречивей всяких слов.       — Блять, только не говори, что нет.       Нигану хочется его ударить, съездить разок кулаком по милому светлому личику и вправить на место выпавший мозг. Любви без ответа, как ему кажется, не существует, есть только влюблённость, слепая и глупая, которая либо быстро сдыхает, либо превращается в больную одержимость. И нужно быть круглым дураком, чтобы начать эту хрень романтизировать.       Карл не такой, он умный пацан — должен сам всё понимать.       — Это не твоё дело.       — Моё, — одёргивает Ниган. — Пока ты живёшь под этой крышей, каждый твой вздох принадлежит мне.       Его пониженный, угрожающий тон заставляет Карла отступить.       — С этим живут, — отвечает он, склонив голову. — Гардения — не самый опасный цветок.       Обречённый вид пацана Нигана не радует. Он садится к нему на кровать, всё ещё не решивший, хочет он Карла поддержать или скорее дать ему подзатыльник.       — Значит, говорить ты ничего не будешь.       — Нет.       — И рассказывать мне, кто это — тоже.       — Обхохочешься, — фыркает Карл.       Отрадно, что стремительно приближающаяся смерть не отбавила у него наглости.       — Прошу, скажи, что это одна из моих жён, — просит Ниган.       — Не доставлю тебе такого удовольствия, — Карл криво улыбается.       — Дилетант. Так и знал, что вкуса у тебя никакого, — убедившись в том, что суицидальных настроений у пацана не наблюдается, Ниган усмиряет пыл. — Мы вернёмся к этому разговору позже, — обещает он. — А пока — сходи к доку. Гляди, он для тебя что-нибудь выдумает.

***

      — Загадка: когда унылые стены Святилища перестают быть пустыми? — низко мурлычет вдали чей-то голос.       Стена возвышается над Карлом величавой громадиной. В темноте чёрные разводы на ней кажутся причудливой абстракцией. Эта несуразная картина напоминает послание из прошлого. Из тех времён, когда люди ещё могли рисовать.       Карл подходит ближе, хочет коснуться отметит, но останавливается. Он слышит знакомый металлический запах.       — Когда кто-то умирает, — произносит Карл задумчиво, едва шевеля губами.       — Это правильный ответ, — одобрительно отвечает голос.       Позади, словно сквозь слой воды, раздаётся выстрел. Он глухо отражается от стен, скачет по ним эхом, как мячик. Карл слышит чужие крики и резко оборачивается. Люди там, за пеленой, пытаются сбежать из лабиринта, в котором выход не предусмотрен вовсе. В спешке они толкают друг друга, падают на пол, вновь поднимаются и вновь бегут так, будто от этого есть прок. Будто смерть — удел проигравших, а не всех людей без исключений.       Среди балагана ходит одна спокойная тень. Карл узнаёт в ней знакомые черты быстрее, чем успевает это осознать. Голос тени — единственный чёткий звук, единственное настоящее, что есть у Карла за занавесой.       — Она здесь правда? — спрашивают у Карла играючи, — должно быть, кто-то из них. Эй, красотка, это ты?       Он совершает один выстрел, второй, третий. Карл не успевает считать. Они грохочут в воде вместе с эхом, сливаясь в одну тревожную песнь. Люди кричат отрывисто и нечленораздельно, Карл двигает к ним, слегка оглушённый. Он не знает их, ему известно лишь то, что они не заслужили такой жестокости. Не сделали поступков достаточно плохих, чтобы оставить после себя лишь кровавый рисунок на стене.       — Прекрати, — просит Карл, — хватит, ты не найдёшь.       — Не найду? — голос улыбается, нагло хохочет. — Спорим?       Чем ближе Карл приближается, тем подробнее становится образ. Тень приобретает точные очертания, на её плечах заметно поблескивает чёрная кожа косухи. Пистолет исчезает — слишком затратный и недостаточно устрашающий, на его месте должно быть другое оружие, знакомое, беспощадное.       Крики постепенно стихают, теперь слышны только всхлипы и жалобные вздохи. Карл продвигается дальше, но тело его подводит, и он падает уже где-то за занавесой под звук дробящихся костей. Знакомый ужас бежит по его рукам и шее. Карл опускает голову, пытаясь совладать с собой.       Затем звуки исчезают вовсе.       — Ты выиграл, малец, — говорит голос, медленно приближаясь, — я убил их всех, но цветы… цветы всё ещё с тобой.       В холодном свете кровь на лице Нигана схожа с чернильными брызгами. Она на стенах, на полу, на грудах трупов, разбросанных тут и там. Она у Карла на руках — питает белые цветки гардении, дающие побеги прямо в его теле.       — Кто это? — спрашивает Ниган тихо и задумчиво. Карл отвечает ему, с трудом отрывая взгляд от цветов.       — Ты — говорит он сначала шёпотом, а затем всё громче и громче. — Ты, это ты, ты, ты…       Он просыпается с этим словом на губах.

***

      — Что с плечом?       Карл под его внимательным взглядом замирает растерянно. Дёргает бровью, побуждая продолжить.       — Не тупи, — Ниган падает в кресло, ищет взглядом, где вчера оставил выпивку. — Ты за утро дотронулся до него раз пятьдесят. Что такое? Подрался?       За пацаном на вылазках приходится следить не потому что сам может пораниться, а потому что разрушения от него иногда не терпит даже пост-апокалипсис. Ниган терпит это, считая забавным. И рядом держится всё из того же желания не отставать от веселья.       — Цветы проклюнулись.       Карл, его непутёвая бестия, пытается храбриться, но видно, что говорить об этом ему малоприятно.       Ниган делает глоток виски. Требует без промедления:       — Покажи.       Он не считает, что предлагает что-то неприличное. У него и мысли не возникает, что такая пустяковая просьба может пацана смутить, но тот неожиданно глядит на него почти жалобно.       — Сними рубашку, — настаивает Ниган. — Мне интересно.       Карл не двигается с места, только губы сжимает в тоненькую линию. Он не неженка, но бывает, что его стопорит на самых обычных вещах.       — Да не ломайся, я трогать не буду, — утешает Ниган, — только посмотрю. Они сквозь мышцу растут? Прямо из кожи?       Ответа он не удосуживается — зато из желания показывать, а не рассказывать, Карл всё же стягивает рубашку. Медленно, немного неловко. То, что он постепенно утрачивает подвижность, не есть хорошо. Но сейчас Нигана волнует не это       Кожа у переплетения стеблей чуть покрасневшая, буграми вздулись ключицы. Растение подобно змее, поедающей изнутри мякоть. Оно вспарывает плоть чуть ближе к плечу, выпускает тёмно-зелёные листья. Глазам не верится, поэтому Ниган вытягивает вперёд руку.       — Ты обещал не трогать!       Для отвернувшего голову Карла прикосновение оказывается неожиданным. Ниган останавливается, но пальцев с кожи не убирает. Спрашивает:       — А что? Больно?       — Нет, — Карл неуклюже ведёт плечом. — Я не чувствую.       Молчит недолго. Подбирает слова.       — Как будто кусок плоти онемел, — объясняет нехотя, — а сверху на него цветы приклеили.       Ниган с почти детским любопытством интересуется.       — А если дёрнуть?       — С корнями — будет адски больно. Раньше пытались удалять хирургическим путём, но пациенты даже сквозь наркоз чувствовали боль. Просыпались под скальпелем с криком.       Они оба чуть кривятся. Ниган гладит лист, сдерживает порыв его оторвать.       — Ты много знаешь, — замечает вскользь.       — Предрасположенность к болезни передаётся наследственно, — делится Карл уже чуть более спокойно. — Я всегда знал, что нахожусь в зоне риска.       Вновь звучащая в его голосе обречённость нервирует Нигана. В их время столько есть способов эпично умереть: под шквалом пуль, разорванным ходячими, с перерезанной глоткой, — а пацан выбрал именно этот. Медленный и болезненный. Ниган бы сказал, что скучный, но, чего греха таить, болезнь, такая странная и неестественная, почти сказочная, его завораживает. Он убирает руку с неохотой. Вновь подносит к губам стакан.       — В твоей семье болел кто-нибудь? — Какой ты заботливый, обосрёшься, — вновь хорохорится. Ниган подозревает, с ним продолжают беседу только потому что больше поболтать об этом не с кем. Карл не терпит собственной слабости — за это он заслуживает уважения. О болезни знают только Ниган и док, дальше новость не распространяется. А то не дай бог кто-нибудь взглянет с жалостью — тоже ведь одноглазыми останутся. — У прадедушки было, но всё обошлось. А вот кузина умерла, когда мне было семь. Ей не повезло с цветком — одуванчик. Семена попали в легкие, облепили всю гортань. В итоге она задохнулась во сне.       — Весёлая история, — хмыкает Ниган, — вы её как рождественскую байку, возле камина рассказывали?       Карл улыбается, позабавленный шуткой.       — Вроде того.       — А цветы в случайном порядке выбираются или…       — Или.       Ответ резкий. Значит, задел за живое — за что-то интересное. Ниган даже отрывается от виски, спрашивает с предвкушением.       — И что означают твои?       Карл молчит недолго. Недолго, но достаточно ощутимо, чтобы Ниган проникнулся тайной.       — Невинность.       — О, — почти воркует он. — Как мило.

***

      В комнате холодно.       На жёстком матрасе места едва ли достаточно для одного. Карл сворачивается на нём клубком, пытаясь согреть оледеневшие пальцы. Внутри него нечто похожее на вьюгу мечется, стучит, противно грызёт рёбра. Снежный ветер нападает с агрессивным свистом, но Карл не сдаётся. Он представляет себе чужие горячие руки, обнимающие его в темноте, и тихое, умиротворённое дыхание, скользящее вдоль шеи к плечам. Карл не одинок в своей зиме. И не так уж важно, греет ли его фантазия или реальность — главное, что это работает.       — Такой красивый, — шепчет Ниган во сне, целуя его острые бледные лопатки так, будто к ним крылья крепиться должны: бережно, чувственно, нежно.       Карл ему верит. Карл забывает про повязку, оставляя бинт бесцельно валяться у изголовья кровати, забывает про свои шрамы и ссадины, про россыпь таких заметных, ярких родинок, про выпирающие как-то неестественно ребра.       Когда он проснётся, ему будет до колик стыдно. С утра он первым делом закричит в подушку от гнева и отчаяния, не особо заботясь о том, насколько она действенный шумоизолятор. Но пока он теряется в игре собственного разума и потому так смело тянется навстречу прикосновениям. Больше, ярче, сильнее.       — Не отпускай, — просит Карл в чужое плечо, надеясь обрести защиту в силе человека, который нависает над ним. Он не боится быть уничтоженным, побеждённым. Это дурость, конечно, но когда опасность вот так близко, почти сливается с тобой, то страх пропадает вовсе.       — Не отпущу, — вторит ему хриплый голос Нигана, давая сполна всё, что кажется нужным.       Белый — это, конечно, про невинность. А вот гардения — совсем другой разговор. Это знак любви, обречённой навсегда остаться тайной. Это привязанность, не желающая покидать твою голову и настигающая раз за разом в порыве особого холода и отчаяния. Карл смиряется с тем, что он так отвратительно болен. Потому что осознаёт: не будь у него этого воображаемого лета, он бы утонул в своих снегах навсегда.

***

      Моменты уединения украшал только Карл, все остальные их беспощадно портили.       — Может, убьем эту суку? — спрашивает Ниган мечтательно, но без особой надежды.       — Перестань.       — Она не понимает, что теряет. Такая самоотверженность, такая дурная преданность. И всё ради кого? Ради одной самовлюблённой девки, которую ты едва знаешь.       — Да, — произносит Карл отчего-то очень задумчиво, — самовлюблённой — это точно.       Ниган продолжает, не обращая внимания.       — Ты ещё такой юный, такой амбициозный. Из тебя могло вырасти нечто, от чего мир содрогнулся бы. А в итоге мы прощаемся так неуклюже и скоро. И даже не думай мне хоть раз ещё говорить это своё «всё в порядке». Пиздёж сплошной. Тебе становится хуже, причём, стремительней, чем ты ожидал. Счёт идёт не на годы, малыш. Тебе б до первого снега дотянуть.       — Зачем ты возишься со мной? — перебивает его Карл неожиданно. — Я скоро умру, я не стану твоим преемником, как ты хотел.       — И что?       — Во мне больше нет ценности. Нет смысла вкладываться — всё равно скоро коньки отброшу. Так почему ты меня вся ещё не выпер?       Ниган устало обращает взор к небу.       — Господи, — вздыхает он. — Твои подростковые комплексы мне поперёк горла стоят. Ты не мешок картошки, ты не можешь потерять свою ценность только из-за того, что являешься смертным. Мы все умираем, разве это не твои слова, а? Я понимаю, из-за плохих отношений с отцом и раннего ухода матери ты вырос несколько недолюбленным, но…       — Это не девушка.       — Чего? — тупо переспрашивает Ниган.       — Говорю, причина цветов — не девушка.       — И обязательно было прерывать мою глубокую речь ради своего камин-аута? Ну, влюбился в парня, ну, подумаешь…       Он тормозит на мгновение. Переваривает.       — Ты из-за этого не признавался ему? Карл! Безмозглый гордый мальчишка. Я ему яйца прострелю, если он вздумает над тобой смеяться.       — Себе прострели.       — Я серьёзно. Всё может обойтись. Мужики пошушукаются, конечно, немного, но их понять можно. Я тоже прихуел, просто не показываю — у меня язык длинный, могу себе позволить. Но репутацию тебе это не испортит, клянусь. Ты же маленькое бедствие. Ну, будет, маленькое гейское бедствие, какая разница?       — Заткнись. Нет, правда, ты делаешь только хуже.