Пробуждение

Он просыпается на смятой мокрой простыне, одеяло давно сбито и лежит скомканной кучей на полу. Голос сорван от надсадного крика, и старый домовик тихо скулит в своей каморке в подвале, прижимая огромные уши покрытыми струпьями ожогов руками. Тьма милосердная вспыхивает яркими пятнами, но и те гаснут, оставляя фантомные следы на сетчатке. Он с трудом смыкает вновь воспаленные сухие глаза, веки словно скребут по песку. В спальне старого дома на Гриммо — вновь кромешный мрак. Тяжелые портьеры скрывают свет внешнего мира, заклинания скрадывают шумы и пульс жизни города. Тут внутри — безвременье. Старый интриган опять не договорил, не сказал главного. «Ему не помочь» — не было никакого абстрактного «его». Он бросил очередную часть себя на призрачном вокзале, чтобы пойти и убить себя до конца. Все эти годы он, направляемый Дамблдором, убивал себя. Уничтожал планомерно собственную душу, пока ее не осталось столь мало, что даже еще живое тело неспособно ее удержать перед гранью. Не было никакого крестража в мальчике, Поттер и был самим им. Младенческая душа слилась с его собственной, оглушив, лишив памяти и могущества. Там, в лесах Албании, скрывалось лишь исторгнутое неподготовленным детским разумом — его знания, его злость, его отчаяние — все, что не умещалось в примитивные возможности мозга, занятого попытками распознавать речь, контролем движения и пробой всего на зубок. Будь Поттер хоть немного взрослее — и его бы не разорвало на части. Будь он немного взрослее — пришлось бы бороться за власть. Но младенческое тело приняло его без боя, тем самым обрекая на самое сокрушительное поражение. Чья доля была ничтожнее — той ли части, что скиталась бесплотно по змеиным телам и грызунам? После битвы он еще какое-то время по инерции прожил никчемным мальчишкой. Радовался, отвечал на объятья друзей, стыдливо сбегал от журналистов и благодарной экзальтированной публики, но смазанные привычные кошмары становились все отчетливее. Тогда он заперся в доме крестного и стал глушить зелье сна без сновидений. Интоксикация окончательно разрушила истонченную плотину, и в его мозг хлынули воспоминания. Он потерял счет дням и ночам, пока словно проживал жизнь, оказавшуюся его собственной, заново. Теперь он чувствовал каждую трепещущую и агонизирующую за гранью частицу собственной души. Они звали его беспрерывно, каждая на свой лад, требовали спасения, но на самом деле волокли словно на канатах его самого в бездну. И он скользил-скользил-скользил вниз… Каждый рваный вдох — великий труд, каждый — словно последний. Скоро он сорвется в пропасть, в это будто нескончаемое падение среди скорбных лиц тех, кто умер его волей, из-за него, за него… Что там встретит его, когда он достигнет вожделенного света? Новое приключение? Адские муки? Забвение? Его мать, умершая в родах, и его отец? Или его беспечный отец и мать, убитая его собственным заклинанием в детской. Лили Эванс… материнская жертва и защита, все ради того, чтобы он выжил… ради его жизни! Как он мог поверить, что та рыжеволосая девочка, отчаянно вставшая между ним и сыном — будет улыбаясь благословлять того на самоубийство?! «Умирать не больно, Гарри!» Ложь! Все ложь! Иллюзия! Обман! Это не материнская любовь, не теплота самых близких — это ухмылка самой Смерти, ее зов, ее проклятые Дары!!! Он ведь знал, что Кадм именно так и окончил свою жизнь — ушел в небытие за вызванным призраком. Что можно было еще ждать от этого камня, убившего собственного владельца? И от «непобедимой» палочки, из раза в раз предававшей своих хозяев? И от мантии, подменяющей чувство самосохранения фальшивой неуязвимостью? Это они зовут его за грань. Это они не потерпели его отказа. Истощенная до невозможности рука сжалась, разрывая обломанными отросшими ногтями чехол матраса. Он попытался приподнять голову и ощутил насколько же слаб. Сколько он так пролежал здесь, превращаясь в живую мумию? Месяц? — Кричер… — сипло прошелестело во тьме, — но домовик услышал, ибо зов — это связь, а не звук. — Да, хозяин. — Восстанавливающее зелье.