Парус из водного хрусталя

Снег ватой ложился на холодный лёд. Обито Учиха, местный полярник, сидел на постели в своем уютном домике и вырезал фигуру. Из дерева. Работа не клеилась, длинные опилки отскакивали под напором ножа и улетали в камин. К слову, крепкому, выстроенному на года. По крайней мере, так его помнил Учиха. Работа на старом месте не ладилась. Существенно из-за упрямого начальника и коллектива. Хотя чего греха таить — это была основополагающая всех бед. На своём рабочем месте Обито, во всяком случае, желал видеть не болотных крыс, гордо носивших чины коллег. Но выбора не было. Этот мир не идеал и никогда в него не обратится. Дурной нрав, гиблые ничтожные цели, сменяющиеся в мгновение ока, похоже искренняя любовь к порокам и унижениям — так описал бы их отличавшийся работник. За выражение своего мнения эти люди могли заклеймить недоумком, а при попытке сменить тему на более чистенькую относились, как к незаметной букашке. Всё выплёскивалось на терпевшего Учиху. Терпевшего до определенного момента. Затем надоело. С чего кто-то вообще должен терпеть? Он начал срываться, даже не заботясь о том, что сам начинает выглядеть как крыса. Это его не волновало. В мир пришла ещё одна зелёная свинья, провоняв по собственному желанию. Напряжение увеличивалось, и однажды, придя в когда-то родимый дом, он не пожалел. Не ту, не других. — Ему трудно! Поначалу ничего не менялось, ребята терпели, терпела и мать. Дом сполна пропах алкоголем. — Почему я должен быть каким-то особенным?! — Нохара недоумевала. Её человек, ставший однажды для семейства всем, ни капли не напоминал этого идиота. Милый, кроткий, заботливый. Всегда подавал ей руку при открытии двери, говорил ласковые слава, уверял, что для него она одна на свете!; что с осознанием самого единства весь мир, словно наполнился мерзавцами и стервами. «Моё счастье, как Луна, — также вечно и возможно. И никакая Венера… Подожди, эта планета слишком красива, никакая ноль-пятьдесят-два её не собьёт. Мельче» — так однажды услышала она в студёную ночь. Гладил локоть, целуя, игриво дёргал за волосы. И всегда понимал. — Я буду как человек! И люди такие! Они не тупорылые, а ты — да?! — Убери бутылку! Не трогай! Ей не верилось, что жива сама она, а происходящее — действительность. Луна закатилась слишком быстро. Небо запозднило проясниться. — Тварь! Сдохни, тварь!!! Вмиг единство будто разрушила шлюха. Рин — «сучья шлюха»… Скорей, так и стоило поступить, став лишь больше, чем ветер на одну ночь. Как Учиха себя осознал, жена была далеко, а он… тоже далеко, желая задохнуться в космосе, коли не изменится. Но это в прошлом. Сейчас он не долее чем человек, просто живущий на Аляске и просто довольный имеющимся. Рыболовная хижина не его, да и само назначение теперь не главно. Учиха выреза́л парусник, изредка посматривая на ряд уже готовых. Чем-то его влекло запустить кораблик по льду вдали от жилья и оставить… А если найдёт… взять в варежку и поддать скорости в засохшую корму. Работа всё не клеилась. Нож отбивался от усердий мастера, делая ненужные засечки на грот-мачте. Вскоре Учиха забросил поделку и за мыслями набирался сил у камина. Сказать, что ему хмуро без разнообразия — не сказать ничего. Люди, конечно, были, но большую часть времени он по принуждению проводил наедине с собой или тишиной. Изо дня в день в воздухе витало тепло, тучным дымом рвущееся наружу. Учиха не заметил, как задремал.

* * *

Его сон нарушил далёкий крик, тотчас скрывшийся в метели. Полярник тревожно напряг слух. Сердце стучало быстрей, гораздо быстрей обычного, вспоминая совсем другие, не звучавшие здесь крики. Мольбы повторились. Учиха выбежал, на выходе кое-как набросив шубу. Чего ни бывало — такое в первый раз. Пред ним раскинулась зимняя долина. Обито бросился вперёд, хоть и мог невовремя заиграть злосчастный рок. Тихий вскрик, похожий на предсмертный стон, раздался в последний раз, замолкая. — Иду! Впереди показалась пробоина с неровными краями. У Учихи, кажется, остановилось дыхание. Ледяную воду расплёскивали руки… Продрогшие, но ещё живые руки с пульсирующей красной кровью… А кровница, бывает, застывает. Двинувшись, на глазах незнакомец потерял сознание. Он понимал, что не вернётся? Наверное, да… Исчез лучезарный лик. Размякшее золото неуёмно поглощала пучина. Обито схватил блондина вопреки воле отончавшего льда. Вдруг что тяжко, но выбраться сможет, ибо воды здесь на каждом шагу. Дивное худое тельце потрясали непрерывные судороги. Особые, но спутанные волосы по-своему искрились на тусклом солнце. Резчик прикрыл рукавом позолоту, мелко дёргавшуюся от рывков тела под нею. В сугроб натекло воды. Полярник не знал что сказать, стрелой сберегая юношу от обморожения.

* * *

Юркие корабли, сговорившись, запоминали каждое движение хозяина. Прежде всего Учиха уложил блондина на собственную кровать. Стекавшая с курки струя воды дала понять всю серьезность ситуации. — Господи… Так он себя никогда не чувствовал. Лёгкий мех кучей свалился на пол. Обито начал приводить парня в чувство энергичными растираниями, приговаривая: — Господи, только очнись! И не суждено было смерти пожать урожай с одинокой хижины. И спас кто-то на небесах парнишку о́т смерти, прислав ему, не по смеху прилетевшего защитника.

* * *

Едва продравший глаза блондин мысленно спросил себя, что творится. Было видно, за жизнь его отчаянно боролись, и бились бы дальше, кабы продолжить нужно было. Утопавший окинул взглядом помещение, сразу нарвавшись на её обитателя. Пожалуй, с одной стороны, его спешное появление было очень на руку, но с другой, хотелось землю разверзать от своего спасения. Тсукури водил зрачками по комнате, не зная, как быть. Сам же хозяин дома, полярник, читал порядком осточертевшую книгу, всё время сбиваясь на юнца. Его долгожданное бодрствование не осталось не замеченным. — Ты… в порядке? — Эм, в полном! — этот человек явно ожидал ответа. Наступило неловкое молчание. Спасённый зашуганно принизил голос, сбиваясь на трепетный шёпот: — Можно я… посмотрю на девушку?.. Она ведь тоже… спасена? Его голос звучал уж совсем незаметно. Сердце послало тревожные звонки. На мгновение у Обито мелькнула безумная надежда, что девушку нашли другие люди, но она почти сразу накрылась открывшейся действительностью — спас только одного. А о другой… как-то не подумал. Учиха замер на месте, потеряв способность мыслить от своего деяния. — Спасатель? Казалось, черная скорбь разлилась по венам, заменив природную жидкость. Как же не хотелось давить на него! Не видеть потухшие глаза, не наблюдать агонию! Учихе он в душу успел запасть, а тут… Полярник сидел, не колыхаясь, и думал. — Спасатель! Настенные часики грустно отпевали свою колыбельную. Изредка стрелочки били палочка о палочку, чётко выдерживая ритм. Под их лишенный смысла марш дошла до Дейдары сущность смерти, воплощённая в лице одной комнаты. Одной, единственной, мать его, комнаты. С силой сжался кулак. — Канью… — и больше не говорил. Не терял сознания, не умирал. Зажмурил глаза, мечтая, чтобы лопнули веки, чтобы исчез он сам, отправившись вслед. В взбредованном разуме поклялся молчать до самой смерти, дабы не забыть, не опошлить память Канью! Ему не было дела, кто прав, кто виновен…

* * *

Они не разговаривали три дня. Корабельщик был бессилен, а парень… Парня лучше оставить в покое. Спас себе на потяжелевшую пагубой совесть. Неизвестный трепетался, как птица в клетке. Вставал, ходил вокруг хижины. Мог подпрыгнуть без причины или сесть на стул и тотчас уйти с него.Часто сидел на снегу. В одним момент он сделал это сам. Схватил, и как будто за жизнь цеплялся, обнял. Но потом, совсем не пояснив свои действия, ушёл и взял первую книгу со стола. Полярник подошёл к присмиревшему чудаку, поглаживая по плечу. Тсукури ещё сильнее уткнулся в затёртую книгу. — Что ж с тобой так сложно… — Учиха, можно сказать, насильно усадил златокудрого в кресло. Ему так хотелось показать, что парень не остался один в этом мире! И ещё существует великое множество до сумасшествия интересных людей.

Эпилог

Проточной водой ушли со льда чьи-то воспоминания… Впредь северянин будет пресекать любые, чьи-либо попытки закрыться в себе, и пока мальчишка не поверит в себя теперешнего, и за дары не отпустит. А, вероятно, и корабли делать научит. Старательный ученик принесет их на родину, и как бы худо жизнь не сделала, всегда будет знать, что здесь — нить в бескрайние моря, только якоря сними! Их уже ему вырежет Учиха, мелкие детальки всё–таки… Трудяга и над своей каторгой призадумается. Быть может, не цена снегам пропущенные года?