sharing the soul

сережа совсем как ребенок. нет, даже не так. он ребенок. сережу нужно любить до разрыва сердца, нужно обнимать так, чтобы одна за другой трещали и ломались кости, и целовать, пока губы не начнут кровоточить. и душу нужно было с ним делить. хочешь — не хочешь, а нужно. но это ничего, в принципе, ваня справлялся. тяжело, конечно, сначала было. ну, а как еще. ссорились часто. если у пешкова настроение как-то не задалось, то уже с самого утра можно было лицезреть картину вытирающего пол (эхх, ну своей футболкой-то зачем?) от разлитого кофе сережу, не прекращавшего, между прочим, кричать. он знал, что его уже не слушают. знал, что ваня куртку уже накинул и сейчас вывалится на улицу в своих пижамных штанах, громко хлопнув входной дверью. и подъездной тоже. блять, опять бабки жаловаться придут, что скоро черепица посыпется. ну, в россии живем, хуле. а ваня все равно придет. он телефон всегда дома оставляет, когда вот так «проветриться» выходит. пешков сначала думал, что это, даже, наверное к лучшему. хотя бы гарантия есть, что он вернется. а потом, ваня, ебать его в рот за такое, пропал куда-то. на весь день. ни слуху ни духу, как говорится. как с утра выскочил из подъезда в этих своих штанах пижамных, так и не появлялся часов до двух ночи. и похуй что февраль, и похуй что сережа все кафешки, библиотеки и прочую поеботу обошел в радиусе десяти километров, ища свою принцессу обиженную. ванечка зато вдоволь нагулялся по тесным, холодным и на удивление почти пустым улочкам бездушного зимнего питера. голодный, правда. карточка вместе с чехлом от телефона дома отлеживалась, а последнюю сотню в кармане он милому на сигареты отдал. когда-нибудь ваня обязательно напомнит ему о том, что он своего любимого без пропитания на целый день оставил из-за своих сижек. потом может опять поссорятся, и ваня снова в своих пижамных штанах съебется шастать по смешанному с грязью снегу и местами оттаявшему асфальту. но он вернется. обязательно вернется. поднимется по ступенькам, оставляя на них мокрые следы, достанет ключ, а потом уберет его обратно, потому что вспомнит, что сережа никогда дверь не закрывает. даже если сейчас ебаных два часа ночи. значит, и в этот раз ждет. тихонько откроет входную, не разуваясь, пройдет на кухню, и, о да, упадет в объятия пешкова, сидящего на стуле, с бледным лицом и трясущимися руками. тяжело дышать было. теплый домашний воздух, как только бессмертных переступил порог, врезался в лицо, так еще и сережа к себе прижал крепко-крепко, не давая воздуха глотнуть хоть капельку. но ваня больше предпочитал задыхаться в сережиных огненных объятиях, чем одному умирать от холода на безлюдных улицах петербурга. ваня тихо носом шмыгает, уткнувшись куда-то в локоть милого. колени безумно ноют, но вставать так не хочется, да еще и милый этот руку запускает в волосы, мокрые от растаявших снежинок, и каждую прядку перебирает. медленно расцепляет ванечкины до сих пор не согревшиеся пальцы у себя на спине и переплетает их со своими. бессмертных тяжелую головушку поднимает наконец, и, удивляясь, что все еще не заснул, уставляется, еле моргая, в красные от усталости глаза напротив. молчат долго. пешкову, как всегда, первому это надоедает. — нагулялся? — у сережи голос сел, и звучать он должен вроде бы как сухо и грубовато, но получается как-то смазанно и даже с надрывом. ваня молчит. стыдно. но кудрявый сам виноват. он же прекрасно знает, что бессмертных — человек вообще не конфликтный. поэтому всегда уходит. с детства не любит все эти выяснения отношений. — ужин остыл, — отводя глаза в сторону, с упреком бросает пешков, — уже давно. ваня встает и на месте мнется, руки заламывает. перед глазами звездочки пляшут, перепрыгивают с окна на сидящего перед ним сережу, потом опять на окно. ноги ватными становятся и подкашиваются. вместо звездочек туман появляется, размывая картину перед глазами, и оставляя за собой тоненький прозрачный шлейф. где-то издалека эхом проносится и двоится тихое сережкино «чего молчишь то?». пешков тоже, опираясь на подоконник, поднимается со стула. — не делай так больше, — пауза, длиною в несколько секунд, — прошу. я пол питера оббегал, пока ты шароебил хуй знает где, — ну, с «пол питера», конечно, пришлось немного преувеличить. — что мне нужно было думать? нет, ты, конечно, часто в последнее время так исчезаешь, но чтобы прям на весь день.. блять.. я.. испугался.. очень.. — особенно выделяя последнее слово, закончил речь сережа. и ваня верит. верит, смотря на сережины подрагивающие пальцы рук, на губы обкусанные. верит, чувствуя как горячо и быстро бьется его и сережино сердце. верит, ощущая пламенную бесконечность, укутывающую их с головы до ног, и исходящую прямо из сережиной души. а может быть, делить эту самую душу с ним не так уж и плохо?