Таинство

— Это то, о чем я думаю? Алина от неожиданности дернулась и посмотрела на Руневского так, будто увидела привидение.   Было еще затемно, когда девушка проснулась от усиливающейся боли внизу живота. «Вот черт» — пронеслось у нее в мыслях. Менструация всегда доставляла ей массу проблем, с самого раннего возраста: то ли из-за неправильного внутреннего «женского» строения, то ли из-за того, что в детстве она никогда не слушала мать и всегда сидела на холодной земле, Алина мучилась невероятной болью, которую невозможно было ничем унять — только слегка ослабить. Став вампиром, Алина сперва решила, что беда ее миновала, но на вторую неделю пребывания в новом облике она с ужасом обнаружила кровь на своем нижнем белье и почти сразу же после этого почувствовала знакомую острую боль внизу живота. Руневскому она тогда ничего не сказала — не стоило ему знать о глупых женских слабостях первого в мире вампира-анархистки. Но Свечников, проходивший мимо ее комнаты аккурат в тот момент, когда Алина, перегнувшись пополам, монотонно бродила вокруг кровати, потому что в сидячем положении терпеть боль было совершенно невыносимо, оказался проницательнее своего воспитанника. — Во-первых, приложите на живот грелку, станет полегче, — спокойно пояснял девушке пожилой вампир, будто и не дружинником был никаким, а акушером с двадцатилетним стажем, — во-вторых, чего вы хотели? Вы половозрелая женщина, ваше тело проживает соответствующий цикл. Кстати, хочу вас обрадовать: вампиры сохраняют фертильность до самого почтенного возраста, как мужчины, так и женщины. Знал я одну даму из Лиссабона, так вот она в свои четыреста девяносто лет… Что именно сделала знаменательная дама, Алина так и не узнала, потому что, скорчившись в приступе тошноты, в течение полутора минут плевала желчью на ковер, постель и на домашний халат своего нежданного советчика.       Вот и этой ночью, Алина (уже некоторое время именовавшаяся ее сиятельством графиней Алиной Сергеевной Руневской) проснулась от того, что кто-то будто раздул внутри нее воздушный шар, и шар этот неожиданно оказался утыкан иголками. Выругавшись про себя, молодая женщина соскользнула с кровати, и уже собиралась прошмыгнуть в дверь прикомнатной ванной, чтобы налить в грелку горячей воды, как вдруг Руневский, казавшийся абсолютно безмятежно спящим, вдруг окликнул ее абсолютно бодрым, привычным голосом. Алина повернулась на голос, вздрогнула и, по привычке замахнувшись и готовясь к обороне, удалилась локтем о дверной косяк. — Осторожно, — не дал Руневский ответить ей на его первый вопрос, вскакивая с кровати и поддерживая жену за ушибленный локоть. Алина скрипнула зубами. — Пусти меня, иначе я прямо здесь издохну, — промычала она, пытаясь освободиться. — Значит, всё-таки то, о чем я думаю, — ухмыльнулся понимающе Руневский, но вместо того, чтобы отпустить беглянку, притянул ее ближе к себе, положив ладонь ей на низ живота. — Ты издеваешься?! — прошипела Алина, дергаясь и извиваясь, но хватка Руневского, казавшаяся нежной, была ей совершенно не по силам. — Тише, — шепнул граф, одной рукой всё еще удерживая Алину, а второй осторожно пробираясь ладонью под ее ночную рубашку, — грелка тебе не поможет. Я наблюдал за тобой, всё ждал, когда ты со мной поделишься. — Чем поделюсь?! — уже откровенно злилась Алина, подстегиваемая болью и подступающей тошнотой, — что природа раз в месяц хочет от меня избавиться?! — Ну не от тебя, допустим, а от того, что внутри тебя не соизволило произвести на свет потомство, — усмехнулся Руневский, — вполне нормальный процесс для женщины твоего возраста. Жаль, что он доставляет так много дискомфорта. Алина почувствовала, что пальцы, до того лишь нежно поглаживавшие ее, вдруг настойчиво проникли внутрь. Это было внезапно, необъяснимо, и совершенно точно никак не входило в перечень средств, рекомендуемых при менструальных болях. — Что ты делаешь?! В меня и так будто ножик вонзили с размаха, а тебе всё мало?! — не выдержала Алина и банальнейшим образом разревелась, не в силах больше сопротивляться боли. Руневский лишь мягко поцеловал ее в обе скулы. — Тебе больно, потому что кровь не может выйти наружу. Прости за фамильярность, но в тебе слишком узко. Кровь задерживается в матке и раздувает ее. — И что ты предлагаешь? — проныла Алина, устав отнекиваться. Вместо ответа Руневский осторожно толкнулся пальцами, осторожными массирующими движениями проникая глубже. — Расслабься, — шепнул он на ухо жене, — сейчас всё пройдет. Умелые руки, к которым Алина уже успела привыкнуть за время брака, делали что-то невообразимое; лаская, Руневский заставлял ее полностью расслабиться и открыться, и через какое-то время Алина с удивлением обнаружила, что боль уходит с той же стремительностью, с какой расслабляются и мягчают стенки ее нутра. Внизу живота резко стало горячо, а через секунду Алина почувствовала, как по внутренней стороне ее бедра густой тяжелой каплей стекает загустевшая кровь. — Я же обещал, что всё пройдет, — улыбнулся Руневский, разворачивая молодую женщину к себе лицом и осторожно вытаскивая покрасневшие от крови пальцы. Алина, заметно повеселевшая, вдруг потупила взор. — Спасибо, — пробормотала она, бросив короткий взгляд на перепачканную ладонь Руневского, — наверное, не стоило… Вместо ответа Руневский вдруг поднес ладонь к лицу и медленно провел языком по указательному пальцу. — Ты что! — вопреки его ожиданиям, воскликнула Алина, — как ты можешь?! — А что такого? Это же кровь, я вампир, ты запамятовала, душа моя? — Но это же кровь… нечистая. Тут встревожился уже сам Руневский. Едва удержав пытавшуюся ретироваться в ванную комнату жену, он подошел ближе, стараясь заглянуть в глаза. — Поясни. — Менструальная кровь — это то, что женщина из себя исторгает, кровь с кусками слизи и всего прочего. Это отвратительно. Руневский помрачнел. — И кто же вбил в твою прекрасную голову такие ужасные слова? Алина замешкалась с ответом, и в ту же секунду Руневский понял, что лучше бы она его не озвучивала. Каразин, этот отвратительный комар, до сих пор влезал в дела его семьи, даже так — из недр памяти графини Руневской. Не желая больше мучить девушку, граф поцеловал ее в лоб и немного подтолкнул в спину. — Думаю, ты хочешь умыться. Иди и скорее возвращайся, я бы хотел вздремнуть еще часок другой, а без тебя мне заснуть сложно. Расслабившаяся Алина мгновенно скрылась за дверями ванной комнаты. Руневский в задумчивости посмотрел на свою руку. В пробивающемся сквозь портьеры первом рассветном луче загустевшая кровь из женского лона отливала рубиновым сиянием. Не выходя их своих мыслей, граф поочередно облизал каждый палец. У него появилась идея. ***   Кровать мягко скрипнула, отвлекая Алину от ее вечерней трапезы. — Тебе лучше? — мягко спросил Руневский, поглаживая жену по коленям поверх одеяла. По приказанию графа, ужин — бокалы со свежей кровью и прекрасно сервированную закуску — принесли в спальню. Сам он редко трапезничал в постели, но Алина была так слаба в свой деликатный «период», а ему так хотелось отужинать вместе с ней, что этикетом на сей раз пришлось пренебречь. — Намного, — Алина улыбнулась, отпивая кровь маленькими глотками, — болит обычно только в самом начале, к вечеру я почти всегда как новенькая, только ощущаю постоянную слабость. А чем ты занимался? Руневский скинул домашние туфли и придвинулся к Алине еще ближе. В руках у него что-то призывно зазвенело. — Ездил к Свечникову, у него были подозрения по поводу переезда в Петербург одного из лондонских душегубов. Ничего в этой истории еще непонятно, к сожалению. И еще я принес тебе подарок! Мягко придерживая бархатистый футляр, Руневский извлек на свет аккуратную вещицу, напоминавшую не то диадему, не то забрало рыцарского шлема. Предвосхищая вопрос, граф тут же с видом знатока пояснил: — Это кокошник. Маленький, но зато подойдёт на случаи всех официальных торжеств. — Это очень мило, — замялась Алина, — но зачем мне кокошник? И, боже, Саша, ты купил мне бриллианты в наш медовый месяц, я разве не просила тебя после этого не тратиться на блестяшки?! — Не сердись, — Руневский чмокнул ее в кончик носа, —  это всё идея императрицы. Кто-то подал ей мысль, что обязательный элемент неорусскости привнесет в жизнь двора необходимый народный колорит. На все важные приемы благородные дамы теперь будут обязаны носить кокошник. Уж прости. Как видишь, я тут исключительно в роли исполнителя царской воли. Алина покрутила в руках странный предмет. Кокошник был небольшим ободком из алого атласа, обшитого по краям тонкой полоской жемчуга. В середине, на самой широкой части, красовался узор из фианитов и золотого шитья, и Алина невольно улыбнулась от того, насколько этот узор напоминал разинутую клыкастую пасть. — Очень красиво, — улыбнулась она мужу. Руневский, ответив на улыбку, осторожно взял украшение из рук Алины и с чинным видом надел ей его на голову. Вид графини Руневской в выходном украшении и ночной сорочке, с недоеденным ужином на прикроватной тумбочке и с выражением абсолютного удовлетворения на лице показался ему до возмущения очаровательным. Поддаваясь собственному умилению, Руневский наклонился и коснулся губами губ Алины — еще соленых после трапезы. Та ответила, мягко прижав мужа ближе к себе за затылок. Усталое, податливое тело Алины было необычайно отзывчивым ко всем ласкам: вот Руневский мягко прикусывает кожу между ее ключиц, и она шумно втягивает воздух, сбившись с ритма дыхания. Вот он влажно проводит языком по ложбинке между ее грудей, и Алина, не сдерживаясь, запускает пальцы в волосы мужа, стягивая и царапая покрытые сединой виски. Руневский целовал ее везде, попутно избавляя от ночной рубашки, и Алина, забывшись, с упоением отвечала ему, то и дело заставляя графа оторваться от ее тела и в очередной раз примкнуть к губам широким, горячим поцелуем, которых каждый раз было слишком мало. Диадема-кокошник, прочно державшаяся за волосы, то и дело норовила соскользнуть с растрепавшейся женской макушки.   Избавив жену от ночного одеяния, Руневский, не отрываясь от поцелуев, осторожно сместился ниже. Теперь он мог беспрепятственно обнимать Алину за бедра, не давая той слишком метаться по постели. Воистину, сведения, полученные от информаторов в местах не слишком благонадёжных, оказывались правдивы: тело женщины в момент ее «обновления» как никогда податливо к мужским ласкам. Увлекшись, Руневский припал поцелуем к нежному месту под пупком, но вдруг почувствовал, как Алина оцепенела. — Что такое? — спросил он, поднимая глаза. Алина выглядела сконфуженной. — Ниже… Не надо. — Почему? — спросил Руневский, повторяя поцелуй и прикусывая кожу зубами, давая понять, что его намерения зайти еще дальше весьма серьёзны. Алина, казалось, удивилась. — Я не понимаю, почему ты не брезгуешь? На этих словах Руневский не выдержал. Глухо зарычав, он властным жестом развел ноги сопротивляющейся жены в стороны и закинул их себе на плечи. Алина ойкнула, потеряла равновесие и оказалась вдруг в горизонтальном положении, абсолютно беззащитная, с возможностью смотреть на мужа лишь снизу вверх, и то — лишь через свои разведенные ноги. — Алина, — вопреки ситуации, очень строго начал Руневский, — я не могу брезговать ничем, что связано с тобой. Почему ты вдруг решила, что тот факт, что твое прекрасное тело обновляется, может быть постыдным? Откуда ты взяла это, душа моя? И, ради всего святого, мы с тобой пьем кровь. Я сейчас буквально собираюсь заняться этим! Алина, смущенная до глубины души, закрыла лицо руками. Ей было стыдно. Ей было безумно, нечеловечески страшно. Однажды Каразин пытался сделать с ней подобное, но вместо великого наслаждения, которое тот ей обещал, она получила лишь скупые насмешки по поводу «необходимости предупреждать, когда нечистая». Нечистая. Грязная. Это слово, необдуманно брошенное Каразиным, не выходило из головы каждый раз, когда Алина пыталась отстирать от крови свои нижние юбки. Она ненавидела себя за то, что природа наградила ее проклятьем каждый месяц истекать кровью. И боялась больше всего на свете, что пылкий Руневский тоже возненавидит ее за это.   Руневский же не спешил: чувствуя, как бедра под его руками напрягаются все сильнее, он мягкой дорожкой поцелуев прошелся по внутренней стороне каждого бедра, нежно прикусил складочку кожи у правого и лизнул потемневшую кожу набухавшего от возбуждения женского естества. — Я обожаю тебя, — хрипло проговорил он, хищно облизнувшись перед очередным поцелуем, — обожаю всю тебя, а сегодня еще больше — за то, что природа наградила тебя даром каждый месяц истекать кровью и наполняться новой. Услышав из уст Руневского практически свои собственные мысли, Алина, было, хотела ответить, но тут она почувствовала, как язык, до того выводивший узоры на ее коже, погрузился в ее лоно. Он действительно будто пил ее кровь. Осторожно, но настойчиво, сжимая губами и сбиваясь на более быстрый темп. Алина чувствовала, как от волнения кровь засочилась из нее сильнее, и Руневский, застонав в «поцелуй», широким движением языка размазал полосу крови от места, откуда она появилась, до той самой точки, прикосновение к которой доставляло наибольшее наслаждение. Пальцы на ногах Алины подгибались с каждым новым движением языка. Руневский становился всё смелее: то и дело прикусывал, зацеловывая мгновенно поврежденную кожу, касался пальцами и доводил девушку до исступления с такой отчаянной страстью, будто от ее осознание того, что она и такая — окровавленная — прекрасна и любима, зависит его жизнь. Чувствуя, что не продержится долго, Алина приподняла голову и вдруг столкнулась взглядом с мужем. Глаза Руневского сияли каким-то демоническим огнем. От подбородка до самых ушей лицо его было покрыто размашистыми алыми разводами, лоснящимися в свету электрического ночника. Он выглядел как самый настоящий хищник. И от того, что этот хищник теперь склонился над ней, ласкал ее, но при том обращал на нее свой взгляд, чтобы не ранить и видеть, как к нему относятся, Алина потеряла контроль над своим телом. Вцепившись в сжимавшие ее бедра ладони Руневского, она выгнулась дугой в каком-то странном, нечеловеческом стоне, будто он исторгся не из нее, а из неведомой сущности, жившей помимо. И сквозь этот стон Алина чувствовала, как кровь, исторгающаяся из нее вместе с оргазмом, остается на не прекращающих ласкать ее губах.
Лишь переждав, пока последняя волна удовольствия схлынет, граф оторвался от тела супруги и хотел было приблизиться к ней — такой разморенной, с таким восторгом смотрящей на него, — но вдруг замешкался. — Что такое? — хрипло спросила Алина. Она все еще не до конца пришла в себя. Лицо Руневского всё также было покрыто кровью до самых ушей, и теперь Алине было видно, что пара предательских капель с губ соскользнули и на шею, задержавшись у самой артерии. Мертвая кровь на живой. Невероятная поэтика. — Я никогда не побрезгую тобой, — неуверенно начал Руневский, — но я не подумал, что ты можешь побрезговать мной теперь… Вместо ответа Алина подалась вперед и впилась поцелуем в губы своего невероятного, совершенно непредсказуемого мужа. Собственная кровь на чужих губах чувствовалась странно — будто отражение в кривом зеркале. Алина ощущала, как от соприкосновения с кожей Руневского и она сама оказывается покрыта собственнной кровью. Он целовал ее с благодарностью: за то, что позволила открыть себя, за то, что поняла и приняла это открытие. И Алина чувствовала это — каждую его мысль через мимолетное движение губ. Что-то больно кольнуло в лоб. Алина ойкнула, поднимая руку, и почувствовала, что диадема-кокошник всё еще была на ее голове. Руневский, не сразу поняв в чем дело, перехватил руки девушки и сам осторожно вытащил замысловатый головной убор из спутавшейся прически. — Посмотри, — прошептала Алина, указывая ногтем куда-то в сторону кокошника в руках мужа и увлекая того в новый головокружительный поцелуй. Руневский усмехнулся. На обратной стороне кокошника, обитой атласом, остался отпечаток омытого кровью пальца. Это было их общее священное таинство. И воспоминания о нем сотрутся лишь тогда, когда волокна атласа разойдутся на мелкие нити. Говорят, ткань рассыпается через тысячи лет. У них есть еще время, чтобы убедиться в этом.