День рождения

Слуги попытались поднять Алину под руки. Обычно в доме Руневского она демонстративно все делала сама, отказываясь от «буржуазного извращения» в виде помощи дворецкого, горничных… Но сейчас она была слишком напугана, чтобы изображать из себя принципиальную революционерку. Она покорно шла туда, куда ее вели слуги, смотря в одну точку перед собой. Она не заметила Руневского, который, вытирая кровь со своего лица, проводил ее сочувствующим взглядом. Через пару минут ее раздели догола и посадили в горячую ванну. Только тогда она вышла из оцепенения и попросила служанку отдать ей губку: — Я сама. Спасибо, Марфа. Горничная на мгновение замешкалась, но повиновалась и вышла из комнаты, предусмотрительно не закрывая за собой дверь и оставив почти незаметную щель на случай, если молодая барыня позовет ее. Хотя Марфа работала в доме Руневского достаточно долго, чтобы понять: никакая Алина не барыня, а простая мещанка, и не более того. Оставшись одна, горе-революционерка несмотря на желание поскорее забыться, стала прокручивать в голове события еще не закончившейся ночи. Когда произошел взрыв, она толком не поняла, что случилось. Была яркая вспышка, резкая боль в некоторых частях тела, пара мгновений обморочной темноты, а потом — относительно свежий воздух, на который ее вывел Руневский. Алина думала, что после пары попыток покончить с собой она перестала бояться смерти и уже на уровне инстинкта приняла свое почти полное бессмертие. Она ошибалась. Когда стало больно от ожогов и осколков, сразу же к горлу подступил страх за свою жизнь. Пока Руневский вел ее к выходу, она цеплялась за него как за спасательный круг, думая лишь об одном: нужно поскорее бежать из этого кошмарного места, бежать и не оглядываться. Только при виде совсем еще маленьких дочек Столыпина она более-менее «протрезвела» от охватившего ее ужаса. Что не могло не удивлять ее. До встречи с ними она мнила себя суровой Марианной, которой чужды примитивные человеческие сантименты. Детей министров же она считала не более чем богатенькими выродками, чьи родители смогли обеспечить им счастливое детство за счет рабского труда несчастных крестьян и рабочих. Но уже после получаса общения со столыпинскими дочками Алина поняла, что перед ней не монстры, а обычные и, между прочим, весьма искренние и доброжелательные люди, которые проявили к ней заботу, доброту, внимание… Увидев на них кровь, она ощутила желание обнять их, защитить, увести с собой — и не из чувства благодарности или желания отплатить той же монетой, а просто потому что это беззащитные дети. Они не должны умирать от бомб. Алина вспомнила о Наташе, чье простодушие и искренность разоружили ее мгновенно. «Нам придется ампутировать ноги», — прозвучал в голове тихий голос врача. Алина не сдержала слез. Ее охватило обжигающее чувство несправедливости и жалости… Нет, не жалости — сочувствия и сожаления. Она заплакала громко, сначала протяжно, потом — словно перешла на лай. Руневский, который успел быстро привести себя в порядок, нервными шагами мерял кабинет. Чуткий вампирский слух уловил звуки ее плача. Сердце графа сжалось, хотя он не был удивлен. Мгновение он колебался, но потом все же вышел из спальни и направился к комнате, где мылась Алина. У самой двери он замер: воспитание не позволяло ему вот так ворваться к девушке, тем более неодетой. Но ее плач, такой горький и протяжный, заставлял его дрожать от желания сделать хоть что-то. Он заметил, что дверь не совсем закрыта, и сделал было шаг, поддаваясь инстинктивному порыву, но остановил себя. И все же этого движения оказалось достаточно, чтобы сквозь щель, оставленную Марфой, он увидел обнаженную спину Алины, слипшиеся от крови и воды волосы… Руневский отшатнулся и почти бегом направился прочь, охваченный стыдом, сожалением и горечью. Она вернулась в спальню почти часом позже. Перестать плакать ее заставила чудовищная усталость и внезапное осознание, что она сидит в почти полностью остывшей воде. Мылась Алина тщательно, яростно стирая с кожи свою и чужую кровь. Несколько раз она пыталась успокоиться, ныряя под воду и задерживая дыхание. Помогало. Когда первый слой грязи был смыт, она попросила Марфу принести таз горячей воды, чтобы окатиться напоследок. После надела выданный ей халат из тонкой, почти прозрачной ткани и прямо так пошла в свою спальню, наплевав на все меры приличия. Только на этот раз не из демонстративного презрения к ним, а потому что это было последнее, что ее волновало. Руневский, сидевший у себя в кабинете, через открытую дверь увидел, как Алина прошла в свою комнату. Теперь уже не медленно и рассеянно, как на пути к ванной, а стремительно и резко, обхватив себя руками. Он быстро поднялся с кресла и проследовал за ней. — Можно? — спросил он, постучав в приоткрытую дверь. — Да, — ответила Алина. Он почти неслышно вошел. Она сидела все в том же халате у туалетного столика, рассматривая свое лицо. Глаза ее, отражавшиеся в зеркале, были донельзя опухшими и красными. А сквозь тонкую ткань халата отчетливо был виден обнаженный силуэт. — Как вы? — спросил Руневский. — А вы? — спросила в ответ она. — Хотел бы сказать, что привык, но не могу, — с мгновение помолчав, ответил граф. — Если вам не удалось это сделать за сто лет, то мне и пытаться не стоит, — процедила Алина. Помолчали. — Как вы думаете, Столыпин обратил Наташу? — вдруг спросила она. Руневский не знал, что ей ответить. Первый министр был одержим идеей излечить всю Россию — и главным образом, своих детей — от вампиризма, а обратить свою дочь, даже чтобы ее спасти, было бы шагом наперекор самому себе. Будь это не Столыпин, Руневский не сомневался бы ни секунды, что Наташа больше не человек. Но это был Столыпин со всей его принципиальностью, преданностью идеалам, честностью и, что немало важно, авторитетом среди вампиров. Поэтому граф сам терялся в догадках, как же все-таки поступил любящий отец и непоколебимый реформатор. — Не знаю, — честно ответил Руневский. — Мне позволят вступить в Священную дружину? — спросила Алина, поворачиваясь к нему лицом. Граф немного опешил от того, как быстро она перескочила с одной темы на другую, но ответил: — Мне нужно обсудить это со Свечниковым. — Хорошо. А пока расскажите мне еще о Дружине, — твердым голосом сказала она, встала из-за туалетного столика и направилась к кровати. Руневский, стараясь не смотреть на ее плохо скрываемую халатом наготу, не спеша опустился на кресло рядом. Алина залезла под одеяло, словно ребенок, который собирался слушать сказку перед сном. Но если раньше она ему действительно напоминала маленькую решительную девочку, которая наверняка знает, что такое хорошо, а что — плохо, то теперь все было иначе. Она не стала выглядеть на десять лет старше от пережитого ужаса, на лбу ее не пролегли говорящие морщины женщины, которая многое повидала. Нет, никаких внешних метаморфоз, которые классики любят приписывать отрезвленным жизнью людям, с ней не случилось. Это была все та же Алина с милым почти детским лицом, манящими темными кудрями и розовыми щеками. Изменился только взгляд, который стал более озадаченным и теперь, кажется, видел мир не черно-белым, как раньше, а разбитым на множество оттенков разных цветов, отчего у смотрящего с непривычки может разболеться голова, а самому ему — стать дурно.

***

Карамора протянул Алине бомбу, оскалившись. Она не хотела ее брать, но взяла, будто тело больше ее не слушалось. — Мы подпалим их всех, — опуская холодную круглую бомбу в ее ладонь, нежно сказал Карамора. — И будет новый мир. Он обнял ее за талию и поцеловал в губы. Алина отрицательно замотала головой, пытаясь отстраниться. — Нет… это неправильно, — прошептала она. — Что? — удивился Карамора. — Это неправильно, — громче повторила она. — Не говори глупостей, — Карамора снова притянул ее к себе и принялся страстно целовать. Через пару мгновений он уже стремительно раздевал ее, полурыча и шепча какие-то бессвязные фразы. Алина забылась, ощущая знакомый прилив нежности и желания. Плевать на все, это он. Петенька, живой. А все остальное — пыль, небылица. Она снова с ним. Кошмар закончился. Но едва он положил ее на кровать, как накатившая было дымка возбуждения рассеялась, оставляя место странному ощущению, похожему на стыд. — Подожди, — прошептала она, упираясь Караморе в грудь, но он и не думал повиноваться. — Алиночка, я строю этот мир для тебя… — куда-то ей в шею говорил Карамора. — Для нас… — Нет! — Алина вдруг с силой ударила его по щеке. Голова Каразина метнулась в бок и тут же обратно, но теперь на неё смотрел… Руневский. Обеспокоено, внимательно. Алина ощутила, как охвативший ее стыд сменился робким смущением. — Руневский, — на выдохе сказала она. Графу хватило нескольких часов, чтобы выспаться, и где-то с обеда он бодрствовал, обдумывая события прошлой ночи, телефонируя Свечникову, читая газеты… Он не сразу услышал, как она зовет его. Не будь он вампиром, он бы никогда и не услышал, ведь это был едва различимый шёпот. Благо его кабинет был прямо напротив ее спальни. — Руневский, — шептала Алина испугано. Граф поднялся из-за рабочего стола и направился к ней. — Р-Руневский, — нотки испуга сменились спокойствием. Он топтался у двери в ее спальню, не решаясь войти. — Руневский! — вдруг вскрикнула она. Граф без раздумий ворвался в комнату и замер: Алина спала. Карамора, оказавшийся теперь у стены помещения, в котором они находились, поднял пистолет и прицелился прямо в голову вампира. — Мы построим новый мир, — прошептал он и собирался уже было нажать на курок, но Алина опередила его. В мгновение ока подскочив к Каразину, она впилась ему зубами в шею, разрывая сонную артерию. Горячая кровь хлынула ей в рот, потекла по подбородку, груди, рукам. Она плакала и пила ее, не в силах оторваться, с четким осознанием: так нужно. — Петя, — прошептала она, заставив Руневского вздрогнуть. Граф остановился у самой ее кровати. — Петя… Петя! — жалобно простонала она. — Помогите… Помогите мне… Р-руне… Граф коснулся ее плеча, заставляя прийти в себя и отскочить от Караморы, который цеплялся за жизнь из последних сил. Он поднял пистолет и снова направил его на Руневского. Алина без раздумий встала между ними: спиной к Каразину и лицом к графу так, чтобы закрыть последнего от пули. Выстрела не последовало. Руневский с нежностью посмотрел на нее, а после не спеша провел кончиками пальцев от правой брови по щеке к подбородку. — Алина, — прошептал он. — Алина! — граф слегка потряс ее за плечо. Она все ещё металась по подушке, не желая просыпаться. — Алина! — вскрикнул Руневский, сильнее дергая ее за плечо. Наконец, она проснулась. Ее глаза не сразу поняли, что перед ней настоящий Руневский, а не тот, из сна. Поэтому она рывком обняла его за шею, крепко прижимая к себе. — Я думала, он убьет вас. Я думала, он убьет… Я убила его! Я убила… — лихорадочно зашептала она. — Тише, это всего лишь сон… Просто сон, — сказал Руневский, которого от всего происходящего бросило в жар. — Я любила его. Я любила… Но потом… Убила! Граф прижал ее к себе, успокаивающе гладя по спине. Несколько мгновений она продолжала бормотать какие-то непонятные ему фразы, а после наконец успокоилась, обмякнув у него в руках. Она была истощена. Руневский видел это. Слишком много потрясений для 24 часов. Он кликнул слуг и приказал принести крови. Сначала ему показалось, что Алина снова уснула прямо у него на руках, но вскоре она поднялась и направилась к туалетному столику, потирая лицо и глаза. — Я в порядке, — сказала она твердым голосом. От навеянного сном испуга не осталось и следа. — Мне снился кошмар. Руневский не сдержал горькой усмешки. Она хотела казаться сильной, думая, что сильные никогда не плачут и не боятся. Граф вспомнил себя в ее возрасте — он вел себя точно также до тех пор, пока не понял, что ничего не боятся только идиоты, а никогда не плачут разве что предметы мебели. Принесли поднос с едой и бокалами крови. Руневский указал на блюда рукой, приглашая Алину к трапезе. — Я не хочу, — закивала головой она. — Вам нужно поесть, — сказал граф. — На вас смотреть жалко. Бледная, как смерть. Алина усмехнулась: — Ничего удивительного, я же мертвая. С мгновение оба молчали, а потом прыснули. Руневский с облегчением выдохнул: воспитанный остроумным Свечниковым, он знал, что нет способа успокоиться проще, чем засмеяться. Они приступили к еде. Едва Алина наклонилась к тарелке, граф вновь обратил внимание на силуэт ее груди, столь вызывающе смотрящей на него через полупрозрачную ткань халата. Он собрал в кулак все свое воспитание и сдержанность. Но Алина все равно перехватила его почти воровской короткий взгляд и совершенно неожиданно для самой себя улыбнулась.