Антон и программа Homo sapiens

Мне кажется, я никогда еще так не ждал чьего-либо ухода. Но, коснувшись занавеса, Эд оборачивается: — Просто интересно, а кто такой Саша? — Никто. Он живет в Питере. Если Эд думает, что я сдам его , он спятил. Саша не живет в Питере. Он живет в Воронеже и ходит в нашу школу. Саша — ненастоящее его имя. Он — некто. Может, даже мой знакомый. Но я не знаю, кто именно. И не уверен, что хочу знать. * * * И теперь я уж точно не в настроении общаться с семьей. До ужина остался примерно час, а это значит, у меня есть час, чтобы превратить случившееся за день в школе в цепочку уморительных анекдотов. Такие у меня родители. Нельзя им просто рассказать, что у нашего учителя французского трусы очень заметно врезаются в попу, как стринги, или что кто-то уронил поднос в столовой. Надо устроить из этого театральное представление. Говорить с ними — изнурительнее, чем вести блог. Забавно. Раньше я любил болтовню и суматоху перед ужином. А сейчас не могу дождаться, когда окажусь за дверью. Особенно сегодня. Я задерживаюсь, только чтобы надеть поводок на батона и вытащить его на улицу. Включаю плеер и пытаюсь раствориться в музыке найтивыход, но не могу перестать думать о Саше, Выграновском и об адском ужасе сегодняшней репетиции. Значит, Ира нравится Эду, как и всем гетеросексуальным умникам, которые учатся по нашей продвинутой программе для поступления в университет. И на самом деле все, чего он хочет, — тусоваться с нами, когда Ира рядом. Если подумать, вроде бы не смертельно. Да вот только он меня шантажирует. А значит, шантажирует и Сашу. И от этого мне хочется что-нибудь ударить. Но найтивыход помогает. Прогулка до дома Паши помогает. В бодрящем воздухе висит ощущение ранней осени, и люди уже раскладывают тыквы на ступеньках своих домов. Люблю это время. Люблю с самого детства. Мы с Батоном пересекаем задний двор Паши и спускаемся в подвал. Напротив двери стоит огромный телевизор, на экране которого мочат тамплиеров. Паша и Окси сидят в игровых креслах и выглядят так, будто не вылезали из них весь день. Когда я захожу, Паша нажимает на «паузу». Это в его стиле. Гитару он бы не стал откладывать, но игру остановил. — Батоша! — восклицает Окси, и вот уже пес неуклюже устраивает задницу у нее на коленях, высовывает язык и дергает лапой. Рядом с Окси чувство стыда ему неведомо. — Да нет, все нормально. Здоровайся с собакой. Считай, меня тут нет. — О-о-о, тебе тоже почесать за ушком? Я все-таки улыбаюсь. Это хорошо. Значит, все в норме. — Нашел предателя? — спрашиваю я у Паши. — Убил. — Он стукает по джойстику. — Круто. На самом деле мне плевать, как там дела у ассасинов, тамплиеров или любых других игровых персонажей. Но сейчас это то, что нужно. Мне нужны жестокость видеоигр, запах подвала и знакомые лица Паши и Оксаны. Ритм нашей болтовни и пауз. Бесцельность октябрьских дней. — Антон, Паша еще не слышал про «ле стринги». — О-о-о. Ле стринги. C’est une histoire touchante. — А с переводом? — просит Паша. — Или пантомимой, — добавляет Окс. Оказывается, я классно умею изображать нашего учителя французского с эпичными трусами в попе. Так что, может быть, мне все-таки нравится выступать. Немного. Кажется, я чувствую то же, что в поездке с Пашей и Оксаной в шестом классе. Не знаю, как объяснить, но, когда мы втроем, мы переживаем такие глупые идеальные моменты, в которых Эдуард Выграновский просто не существует. Секретов не существует. Глупые. Идеальные. Оксана разрывает бумажную обертку и достает трубочку. В руках у них обоих стаканы с прохладным чаем из кафе.Давненько я там не бывал. Сестра рассказывала, что они жертвуют деньги на борьбу с гомосексуалами, и теперь ходить туда — сомнительное для меня удовольствие. Пускай они и подают молочные коктейли «Орео» — гигантские сосуды вспененной вкусноты. Но упомянуть об этом скандале в разговоре с Пашкой и Окси я все равно не могу. Я редко говорю с кем-либо о геях. Только с Саней. Паша делает большой глоток и зевает, и Оксана тут же пытается попасть скомканной бумажкой ему в рот. Но Паша успевает его закрыть. Она пожимает плечами: — Ну и продолжай зевать, соня. — Ты чего такой уставший? — спрашиваю я. — Отрываюсь на полную катушку. Ночи напролет. — Ну, если под «отрываюсь» ты подразумеваешь домашку по математике… — НЕВАЖНО, ОКС. — Он откидывается назад и снова зевает. На этот раз Оксана попадает ему в уголок рта. Паша кидает бумажку обратно ей. — Так вот, мне все еще снятся эти извращенные сны, — говорит он. Я поднимаю бровь. — Ух. Можно и без подробностей. — Эмм, не такие сны. Окс краснеет до кончиков волос. — Нет, — продолжает Паша, — просто они реально странные. Например, мне приснилось, что я в ванной, пытаюсь надеть линзы и не могу понять, в какой глаз какую линзу вставить. — Окей. А потом? — Оксана спрятала лицо за Батоном, и голос ее звучит приглушенно. — Ничего. Я проснулся, надел линзы как обычно, и все было нормально. — Скукотища какая, — говорит Окс и через секунду прибавляет: — Разве не для этого на контейнерах делают пометки? — А не лучше ли просто носить очки и перестать трогать свои глазные яблоки? — Я сажусь на ковер, скрестив ноги. Батон сползает с колен Оксаны и плетется ко мне. — Это потому, что в очках ты похож на Гарри Поттера, да, Антон? Один раз. Я сказал это всего один раз. — Думаю, мое подсознание пытается сообщить мне что-то. — Паша бывает очень упертым, когда чувствует себя интеллектуалом. — Очевидно, что тема моего сна — зрение. Чего я не вижу? Где мое слабое место? — Твой музыкальный вкус? — предполагаю я. Паша откидывается в игровом кресле и снова делает большой глоток чая. — А вы знали, что Фрейд интерпретировал собственные сны, когда работал над своей теорией? И он верил, что все сны — форма бессознательного удовлетворения желаний. Мы с Оксаной переглядываемся, и я знаю, что думаем мы об одном и том же: может, Паша и несет какую-то чушь, но он неотразим, когда поддается своему философскому настроению. Разумеется, у меня есть строгое правило не влюбляться в гетеросексуалов. По крайней мере, если с их ориентацией все понятно. И у меня уж точно есть правило не влюбляться в Пашу. Зато Окси влюбилась. И это вызвало кучу проблем, особенно когда на горизонте появилась Ира. Сначала я не понимал, почему Окси взъелась на Иру, а спрашивать напрямую оказалось бесполезно. — О, да она же лучшая. Она же чирлидерша. Такая милашка и такая стройняшка. Ну разве она не супер? Причем Окси — величайший мастер произносить подобные фразы с бесстрастным лицом. Но потом я заметил, что во время ланча Паша меняется местами со Стасом Шеминовым — причем специально, рассчитывая таким образом увеличить свои шансы сидеть рядом с Ирой. И взгляд. Знаменитый томный и влюбленный взгляд Паштета. Эту тошнотворную историю мы уже проходили с в конце девятого класса. Хотя, должен признать, есть что-то удивительное в энергетике, которую излучает Паша, когда ему кто-то нравится. Оксана, заметив этот взгляд, просто отключается. А это значит, что вообще-то у меня есть веская причина стать ручной свахой на побегушках у Эда Выграновского. Если у него срастется с Ирой, может быть, и проблема с Пашей решится. Тогда Окси наконец успокоится, и равновесие будет восстановлено. Так что дело не только во мне и моих секретах. Дело вообще не во мне.