contra spem spero

Хонджун давит пальцами на мягкую податливую глину, "вырисовывает" резкую линию челюсти и касается кончиками пальцев носа. Проводит по переносице, задерживает взгляд на небольшой горбинке и мочит руку, чтобы сгладить мелкие неровности. Ему нравится создавать из неживой глины скульптуры, наполненные дыханием жизни, но лишённые её самой. Это позволяет почувствовать себя кем-то вроде Бога - не совсем, конечно, но иллюзия касания жизни в маленькой неловкой студии окрыляет. Маленькая еле-еле живая табуретка душераздирающе скрипит, когда Хонджун отклоняется назад, взявшись грязной рукой за сидушку, пытается посмотреть на общую картину, но снова отвлекается на черты лица и сбивается с нужной мысли. В утренних свежих и тёплых лучах солнца глина выглядят особенно волшебно. Хонджун смотрит и смотрит на собственное творение, разлет бровей и безупречный нос. Проводит по губам кончиками пальцев, и чувствует, как всё тело охватывает необъяснимый трепет. Иногда Хонджуна восхищают его собственные умения. Кажется, что некоторые из статуй могут в любую секунду встать со своего законного места и сходить в пекарню за свежим батоном, или, быть может, отправиться гулять вечером по берегу реки, пройти по мостику и свернуть в старую часть города, чтобы целоваться в узких переулках, стирая друг о друга глиняные лица и не жалея. Прямо на Хонджуна пустыми серыми глазницами смотрит молодой парень. Эту скульптуру не удаётся закончить уже достаточно долгое время, но сдаваться и бросать её не хочется. Что-то неуловимо интригующее и привлекательное манит Хонджуна, и он не собирается этому сопротивляться. Достаточно чётко можно распознать только лицо. Плечи, руки, линия поясницы - всё это пока лишь грубо вырублено из больших кусков. На сегодня это всё. Он последний раз оглядывает комнату, по совместительству являющуюся мастерской, задерживает взгляд на скульптуре, щёлкает выключателем и захлопывает дверь. Его спальня в соседней комнате, но в животе предательски громко урчит, и Хонджун спускается на кухню. Голову никак не хотят покидать мысли и образы того парня, что сейчас в мастерской. Называть его "тем парнем" или, тем более, кем-то вроде "глиняного мужика" - кощунство. Хонджун задумчиво размешивает сахар в кружке с чаем, и пытается более чётко представить себе искомый образ. Тяжело увидеть человека, если его не существует, но иногда очень хочется. На кусок свежего батона ложится ломтик сыра. Может быть, что-нибудь связанное с луной? Хонджун откусывает кусок бутерброда и пялится в окно. Фонарь на обратной стороне улицы еле-еле светит. Одинокий прохожий в тесном плаще и широкополой шляпе быстрым шагом пересекает улицу и скрывается в темноте. Хонджун наливает в кружку воду и ставит в раковину. Сейчас он чувствует себя слишком уставшим и ленивым, чтобы делать что-то ещё вместо вполне законного сна. Светлые простыни, в темноте кажущиеся серыми, пахнут свежестью и цветочным ополаскивателем для белья. Пахнет так сочно и прекрасно, будто ты сам на секунду оказываешься в поле и вдыхаешь полной грудью ароматы природы. Он, вроде бы, вполне чётко осознаёт, что спит, но всё вокруг кажется пугающе реальным. Огромное, бескрайнее поле, простирающееся во всё стороны ровно настолько, насколько хватает человеческого зрения. Ни чем не перебиваемые ароматы живых цветов наполняют лёгкие, сердце, мозг и все остальные органы. Хонджуну кажется, что он сам вот-вот превратится в цветок и останется здесь, на поле. Над головой тёмное небо, усыпанное звёздами так же, как щеки рыжеволосого мальчишки, ещё не потерявшего детскую непосредственность и любопытство, усыпаны веснушками. Веснушки - поцелуи Солнца, яркого и беспощадного. Звезды же - поцелуи Луны, успокаивающие и нежные, как прохладный ветерок, мимолётно касающийся щеки. Хонджун замечает Его. Он сидит, выпрямив и раскинув ноги в стороны. Его голова устремлена прямо наверх, к сияющим звёздам. На секунду Хонджуна охватывает просто животный ужас, но это чувство рассеивается, стоит взглянуть в живые и осмысленные глаза, в которых отражаются сотни звёзд. Он не решается подойти ближе, только садится немного поодаль и не отрывает взгляда от широкой спины, тонкой, длинной шеи и копны волос. Лица больше не видно так чётко, но Хонджуну достаточно и этого. - Сонхва, - он просыпается с этим именем на губах и точно знает, кому оно принадлежит. *** Хонджун проводит в студии всю следующую неделю. Он даже пару раз засыпает прямо там, привалившись плечом стене, но ни на секунду не отворачиваясь от скульптуры. Даже там, на пыльном дощатом полу, ему снятся звезды. Они не покидают его сны ровно с того дня, как "нашептали" - Хонджун не знает, как вообще объяснить ту ночь - имя того, чьё тело он бережно формирует тёплыми ладонями уже не первый день. Иногда Хонджун забывается и начинает о чём-то рассуждать вслух, и тогда, раз в какое-то время проскакивает нервно-задумчивое "Сонхва", или " Сонхва ", больше похожее на дегустацию. Он пробует это имя на вкус, как дорогое вино. Мочит руки, скользит ими вдоль прохладных позвонков, давит на глину, придаёт ей необходимую форму. Остались только завершающие штрихи. Основная фигура уже завершена. Поза кажется расслабленной - парень стоит и смотрит вдаль, прижав одну руку к груди и сжимая в ней самый настоящий серебряный медальон. Хонджун помнит взгляд продавца в ювелирном магазине, когда он покупал парные подвески. Это кажется смешным и неловким, но всем абсолютно плевать на твою жизнь - по крайней мере, Хонджун на это надеется - и это позволяет творить всё, что душе угодно. Подвеска блестит на солнце, пробивающемся через плотные шторы. Хонджун вглядывается в профиль Сонхва снова и снова, касается мокрыми пальцами губ и переносицы, уже ничего не меняя, а просто наслаждаясь собственным творением. Ему мерещится тепло кожи под кончиками пальцев и тихое дыхание, обжигающее ладонь. Ему слышится хриплое "Хонджун".