После взрыва

Кейтлин считала, что она неплохо умеет держать себя в руках: хороший стрелок должен быть хладнокровным. Ровный вдох, четкий прищур у прицела, и никаких взрывов праведной ярости, с которыми расшвыривает врагов голыми руками на одном только адреналине и святом чувстве собственной правоты уроженка Зауна Вай. Пережить кошмар, начавшийся после того, как Джинкс нажала на спусковой крючок ракетницы, Кейтлин, кажется, только и помогла выпестованная годами выдержка. Она куда-то шла, что-то делала – но все было внешним, показательным. Внутри у Кейтлин росло и ширилось отстраненное безразличие и будто чужая, пришедшая извне мысль: нужно потерпеть – и все пройдет. Как будто, стоит продраться сквозь этот ужасный день, – все станет как прежде. Но как прежде никогда уже ничего не будет для Пилтовера и Зауна. О Вай Кейтлин сейчас думать не могла. Она не могла привести ее снова в свою роскошную, благоухающую цветами комнату – не после того, как Башня Совета, в которой сидела ее мать, разлетелась от выстрела Джинкс, произведенного с помощью хекстек-самоцвета, созданного Джейсом… У Кейтлин начинала болеть голова, стоило только задуматься, как причудливо сплелись судьбы важных в ее жизни людей, и какие действия привели их всех к этому моменту. В итоге, когда они с Вай прибежали, пробившись сквозь заставы, через мост, на котором ощетинившиеся ружьями миротворцы разгоняли беснующихся, вдохновленных взрывом ненавистного им правительства «верхняков» заунитов, когда Кейтлин, только благодаря своей фамилии и статусу попала через кордоны в Пилтовер и протащила Вай небрежным «она со мной» – после этого все, на что Кейтлин хватило – засунуть Вай в конспиративную квартиру миротворцев, наказать ей «ни во что не лезть» и помчаться к месту трагедии. Вай только криво горьковато ухмыльнулась, но не стала навязываться или перечить, что было не в ее характере, но за что Кейтлин была ей сейчас благодарна: она не могла замереть и подумать… о Вай. Не могла подумать, по чьей вине все произошло: Вай, не сумевшей остановить свою бесноватую сестру, ее вине, Кейтлин, не выстрелившей в Джинкс, пока держала сумасшедшую под прицелом пулемета – потому что Вай просила не стрелять… Джейса, изобретшего самоцвет и позволившего себя обокрасть? Опять, ее, Кейтлин, вины, потому что она, несколько раз получая самоцвет в свои руки, не смогла его сберечь? У Кейтлин голова трещала от всех этих мыслей. Она не могла их думать. Она могла только оставаться внешне спокойной и идти – к месту взрыва, к столбу дыма, рвущегося в небеса с оскалившихся руинами рухнувших стен башни. Дальше все слилось в какой-то бесконечный, замысловатый кошмар, который Кейтлин пыталась пережить, словно отгородившись от внешнего мира. Она помогала на завалах, она каким-то образом скоординировала миротворцев, пожарных и медиков, она видела отца, примчавшегося из фамильного поместья, она смогла обнять его и сказать: «папа, подожди в пункте помощи пострадавшим», она смогла подавить иррациональную злость, когда из-под завалов откопали Джейса и Виктора – о чудо, живых, практически без единой царапины! Идеальный белый фрак Джейса был припорошен пылью и закопчен, на щеке красовалась длинная царапина, и оба молодых человека были, безусловно, в шоке, потому что тихий обычно Виктор зло и настойчиво отбивался от осмотра врачами, а Джейс утверждал, будто видел прозрачный купол у них двоих над головой, излучающий цвета не то хекстека, не то мерцания, не то странное смешение этих энергий… Кейтлин полагала, что Джейс бредит: мало ли какие энергетические явления можно было увидеть во время взрыва и разрушения башни хекстек-оружием. И все же, все же: эти двое остались живы, почти невредимы, в то время как остальных присутствующих в башне размазало по стенам, сожгло до костей… Кейтлин задумалась бы, в какую ярость придет правительница Ноксуса – но ей было плевать на Ноксус, политику, войну, мир, иронию неприкосновенности ученых, которые разработали стирающий людей в порошок самоцвет – их будто охранила сама судьба, оставив невредимыми. Но не советницу Кираманн. Не мать Кейтлин. Не всех прочих. Весь состав правления Пилтовера. Кейтлин подавила свою иррациональную злость и искренне обняла Джейса. С ее губ даже сорвался задушенный всхлип, и она тут же отстранилась, боясь, чтоб всхлип этот не перерос в отчаянный долгий вой, который она уже не смогла бы остановить и забить себе обратно в горло. Словом, она была очень расчетлива, собрана и деятельна в эти дни. Она шла, помогала, брала на себя ответственность, раздавала приказы ровным негромким голосом – потому что не могла остановиться, вдохнуть и подумать. Она бы, наверное, закричала. И кричала, и кричала, визжала бы так, что стекла в доме бы повылетали – от собственной глупости, от бессилия, от злости на нелепое стечение обстоятельств. Ей пришлось открыть рот и говорить с Джейсом, выплевывая слова, описав… ситуацию. Проговорить вслух, что она все видела, но ни-че-го не могла предпринять. В глазах Джейса ведь произошедшее выглядело как теракт, подло и низко устроенный именно в тот момент, когда Совет собрался обсудить условия мира с Зауном. Когда Совет принял мир. Кажется, услышав эти слова, Кейт рассмеялась. И ее смех был таким наждачно-горьким, тихим и неостановимым – она смеялась, делала глубокий вдох, чтоб заткнуться, снова смеялась… Широкая сильная ладонь Джейса зажала ей рот, он взглянул с укором – и с сочувствием, и только это остановило Кейтлин от подступающей истерики. В общем, ей пришлось рассказать: что Силко мертв, что взрыв, нарушивший хрупкое равновесие двух городов – всего лишь сумасшедшая выходка Джинкс, а не подло спланированная акция, удар в спину от несостоявшихся союзников. Хотя едва ли это могло что-то изменить. Ноксус и дом Медарда требовали войны, требовали от Джейса и Виктора оружие, Хеймердингер пропал, и единственным выжившим членом правительства оказался Джейс Талис, на которого давили со всех сторон. Кейтлин не сомневалась в способности Джейса действовать даже под прессингом в своих интересах, но все же как-то так вышло, что она оказалась рядом и взяла на себя управление разрозненными силами миротворцев. К ней отнеслись очень лояльно, ее любили: дочь погибшей советницы, пострадавшая, но не сломленная, сильная, спокойная, рациональная – в глазах общественности она внезапно стала достойным кандидатом в шерифы. А Кейт все это делала, просто чтоб не остановиться, не вдохнуть полной грудью и не заорать. Там, среди дыма и копоти, на развалинах башни Совета, среди снующих спасателей с носилками и медиков она вдруг встретилась глазами с Виктором – молодой ученый стоял к ней вполоборота, тяжело опираясь на трость – даже трость его оказалась цела. И Кейт подумала, глядя на худую фигуру, которая казалась более изломанной и хрупкой, чем неровная трость в тонких пальцах: «Он ведь умирает, почему он жив?» Это была такая подлая, мелочная мыслишка, бьющаяся у нее в черепной коробке – как отчаянный вопль в небо, ее недоуменная претензия к мироустройству: отчего все так нелепо и несправедливо сложилось? Почему погибла юная прекрасная советница Медарда, умелый дипломат, сторонница мира и взвешенных решений – о, она умела добиваться своего, но исподволь, расчетливо и коварно. Почему погибла мать Кейтлин? Почему верхний город беснуется, требуя крови за столь дерзкое нападение, почему эти смерти разворошили улей – а Виктор, которому врачи вынесли смертный приговор, медленно угасающий инвалид, остался жив? Кейт, конечно, хорошо относилась к напарнику Джейса, но ей было его всегда жаль, и оттого неловко: ведь Виктор не заслуживал жалости, стоило восхищаться его научными достижениями, а не жалеть за прогрессирующую инвалидность. В любом случае, сейчас Кейт впервые подумала про Виктора подло: как он выжил, когда другие, здоровые, умерли? – лишь потому, что ей хотелось кого-нибудь обвинить. Нелепое стечение обстоятельств, или бедолагу Виктора. Лишь потому, что она считала себя во всем виноватой. И потому она не могла думать о Вай. Вай умоляла не стрелять в Джинкс – Кейт не выстрелила. Но в тот момент Кейт стало так стыдно за мысли в адрес умирающего калеки – и она поклялась больше не юлить перед собой и не бежать от ответственности. Виктор посмотрел на нее долгим тяжелым безнадежным взглядом, и сквозь пыль и крошку каменных завалов, клубящуюся в воздухе, ей почудился отсвет пурпурного мерцания в глубине его медовых глаз. Как у Джинкс. Кейт заморгала, чувствуя, что сходит с ума. Она повертела головой в поисках Джейса, испытывая желание укрыться за широкими плечами друга детства. Ей так хотелось спрятаться, предоставив разбираться с этим непрекращающимся ужасом человеку, который сделает все правильно – и Джейс, безусловно, был таким человеком. Романтично потрепанный, но живой, вопреки ухищрениям неприятелей, он возвышался над завалами, и над ним нависала только угроза снова попасть на все обложки газет с каким-нибудь героическим титулом. Кейт тихонько усмехнулась. Собственная способность иронизировать над Джейсом в такой момент как-то ее встряхнула, Кейт ударило осознанием, что если она спрячется, останется одна хоть на минуту, то сможет только сесть, обхватив голову руками, и кричать… Как кричала она, повиснув на плече Вай, когда синяя хекстек-ракета летела в небе, расчертив надвое алый шар полной луны. И когда Джейс, которого действительно облепили журналисты, засыпая вопросами: «Кто возглавит операцию по наведению порядка?», – Джейс завертел головой, столкнулся с ней взглядом и сказал: «Миротворец Кираманн», Кейтлин приблизилась, стала с Талисом плечом-к-плечу, принялась отвечать на вопросы, четко и внятно обозначила план мер по восстановлению пострадавшего квартала, график патрулирования… Она говорила и говорила, обращая взоры присутствующих на себя, она могла вершить и действовать – все, что угодно, лишь бы оттянуть момент, когда она останется одна, подойдет к зеркалу, взглянет в глаза своему отражению и будет вынуждена все осознать. *** Кейтлин снова подумала о Вай где-то на третий день после похорон. Символических похорон, потому что хоронить, в сущности, было нечего. В фамильный склеп Кираманн поместили урну с прахом, собранным на пепелище Башни Совета – прах всех павших, щебень, пепел и пыль пожарища – и было ли там хоть что-то из останков советницы Кираманн? Кейт все еще казалось, что это ужасная ошибка. Мать вот-вот войдет в двери фамильного особняка и скажет, что счастливо выбралась. Как так действительно могло случиться: под Джейсом и Виктором то ли крайне удачно проломился пол, позволяя рухнуть вниз, избежав ударной волны, но и это мало что объясняло – Джейсу наложили шов на его смазливую физиономию, а от леди Кираманн не нашли даже обуглившихся останков. Кейтлин заставила себя не орать ни ему, ни Виктору: «Это все ваш хекстек-самоцвет!» Кейтлин поклялась себе, что не крикнет Вай при встрече: «Это все твоя сестра!» Кейтлин спокойно сказала себе: «Это все ты. И твоя неспособность убить Джинкс, когда была возможность, в стремлении не ранить Вай». Вай, которая за несколько дней знакомства стала для нее дороже расследования, долга, чести, амбиций, семейных ценностей и здравого смысла. Кейт так размякла. Утратила почву под ногами, витала в облаках. После их провального выступления в Совете она думала лишь о том, что Вай ушла, а не о том, что небо над городом дышит войной, и какие решения примут Джейс и Медарда, чтоб со всем разобраться. Что ж, похмелье после пьяной эйфории первой в жизни влюбленности ударило в голову так, что врагу не пожелаешь. Кейтлин теперь не знала, как найти Вай, смотреть на Вай, разговаривать с Вай – и не начать ее обвинять в своем временном помешательстве, когда Кейтлин беспокоило лишь самой ею же выдуманное «мы», а не реальные проблемы родного города, разбирать которые изначально должна была миротворец Кираманн. Теперь она только нагоняла, не понимая, что происходит, и как она могла столькое пропустить: Хеймердингер смещен с должности, Джейс глава совета, Виктор медленно умирает, Амбесса Медарда в городе и требует мести, Джейс разнес производство Силко, Джейс почти заключил с Зауном мир… А она, разбитая отказом уличной девчонки, горестно плескалась в дУше – и никогда никто еще в столь глупом положении не бывал взят в плен. Ладно, на третий день после похорон Кейтлин решила, что ей стоит пойти навестить Вай. Вообще-то она была твердо уверена, что Вай не застанет. Что та давным-давно сбежала в дорогой ее сердцу дышащий смогом Заун – искать Джинкс, опять пытаясь убедить сестру, что та не долбанутая – хотя на взгляд Кейтлин Джинкс была глубоко, безгранично, неизлечимо долбанутая. Да и в целом Кейтлин не слишком-то верила в способность Вай сидеть на одном месте – она уже насиделась. Годами. В Стилуотере. Глупо и недальновидно было бросить девушке беглое: «Будь здесь и никуда не уходи» – после долгих лет, проведенных в заточении. Почти как изысканная издевка – так и подумала бы Вай о ней, ведь что еще ждать от неженки из Верхнего города? Поэтому, возвращаясь в квартиру, где она оставила новую подругу, Кейтлин и не надеялась обнаружить ее там. Однако ее туда тянуло, потому что все эти дни внутри Кейтлин росло противоречие – а в ее душе редко возникали противоречия. Кейтлин была цельной, отметающей сомнения: думала, что хотела, и делала, что думала. Но вот мысль, витающую в голове: что Вай виновата во всех ее бедах, упорно перекрывала другая мысль: она хочет видеть Вай и удержать ее рядом, несмотря на то, что Вай виновата во всех ее бедах. Переубедить себя, доказав себе же, что вина лежит вовсе не на Вай, оказалось легко: обвинять девушку было несправедливо, а Кейтлин не терпела несправедливости. Вай сидела все последние годы в тюрьме и уж точно никак не могла повлиять на становление своей сестры, на ее стремительно разжижающиеся мозги. Да, Кейтлин Джинкс похитила из собственного дома из-за их связи с Вай – но ведь это нелепое стечение обстоятельств. Вай не отвечала за голоса в голове младшей сестры. Хотя, глядя на безумное чаепитие, устроенное синеволосой сумасшедшей, Кейт только гоняла в пустующей в тот момент черепной коробке отстраненную мысль: «Что я вообще тут делаю?». Происходящее казалось ирреальным сном. Ладно, в любом случае, ей стоило сейчас смело заявиться в конспиративную квартиру. (И обнаружить, что Вай там нет). И при следующей встрече ей следовало смело посмотреть в глаза Вай. И признать, что дерьмо просто случается, не обязательно по чьей-нибудь вине: Вай, Джейса, Виктора, Силко, самой Кейтлин. Хотя свою вину она, возможно, пестовала больше, чем вину остальных. И Кейт вошла в квартиру в окраинном районе Пилтовера, недалеко от моста: такое расположение было выбрано специально, чтоб осуществлять вылазки миротворцев в Нижний Город. Кейт провернула ключ в замке, ожидая найти в квартире лишь пустоту да кружащую в лучах полуденного солнца пыль. Однако Вай была здесь, небрежно подпирая плечом стену у двери на хлипкий балкон. То, что она совершала набеги на Заун, сомнения не вызывало: на длинной кухонной стойке громоздились миски с остатками любимой еды девушки из забегаловки в Линиях, сломанная перчатка валялась в прихожей, и Кейт чуть не споткнулась, с опаской поглядев на пробегающие по массивной рукавице снопы искр: она вообще стабильна, не рванет? На стене висела доска для дартса, изрешеченная пулями рядом с воткнувшимися дротиками: миротворцы, пережидающие тут когда-то на дежурствах, не отказывали себе в удовольствии пострелять. Рядом с доской теперь виднелись вмятины и островки осыпавшейся штукатурки, будто кто-то бил в стены кулаками. Словом, по состоянию квартиры было очевидно, что в ней живут, и жилец весьма неряшлив. – Ты… здесь? – удивленно спросила Кейт вместо приветствия. Вай стояла, засунув руки в карманы любимой куртки, и пожала плечами небрежно, не вынимая из карманов кулаков: – Не то чтобы мне было куда идти, – насмешливо ответила она, поводя головой, очерчивая взглядом хаос квартиры и крыши Пилтовера, озаренные солнцем, просматриваемые сквозь окна балкона. – Я выбиралась, конечно, – девушка чуть оторвала плечо от стены, перестав выглядеть расслабленно-небрежной, сделала шаг навстречу Кейтлин, посмотрела серьезно: – Собирала информацию. В сущности, не такие мы и разные. У вас, как и у нас: болтают. Боятся. Сплетничают. Падки на сенсации. Про тебя много говорят, миротворец Кираманн. Очень жаль насчет твоей матери. И в этот момент в глазах Вай отразилось все то же, что думала Кейтлин, что они обе боялись произнести: очень жаль, что это из-за Джинкс. Из-за того, что мы так глупо прокололись. Из-за того, что мы там были и смогли лишь раскрывать рты в беспомощном крике. Кейт покачала головой и поджала губы. – Спасибо, – с трудом вымолвила она. – Но это… Все равно бы кто-нибудь пострадал, и то, что там была моя мать, это… Она не знала, что хотела сказать. «Ты не должна себя чувствовать более виноватой, чем если бы там погибли другие люди». Но она не хотела говорить так, потому что Вай в принципе не должна чувствовать себя виноватой. Она смотрела остро, горько, но прямо – Вай не была бы Вай, если стала бы прятать взгляд. Впрочем, когда Кейт уже не в силах была сносить свое косноязычие и не знала, что сказать, Вай усмехнулась кривовато, снизив напряженность момента: – А красавчик-советник, я слышала, выжил? Он важная шишка, «Лицо Прогресса», так про него говорят? Хорошо, что он выжил – мне бы починить рукавицы, – Вай повела бровью, кивая в прихожую, где валялась, поблескивая разрядами, сломанная Рукавица Атланта, и более бережно была прислонена к стене целая. И Кейт расхохоталась, потому что это было, черт возьми, презабавно, что Вай беспокоилась за Джейса из-за своих рукавиц. Где она их вообще взяла? Когда они с Джейсом спелись? – Эти перчатки ведь изобрели Джейс и Виктор? – прищурившись, спросила Кейт, стараясь выключить свое внутреннее чутье детектива, требующее разгадать загадку, и не ляпнуть: «Ты что, их стащила?» – Да, но… – Вай пожала плечами, как она это всегда делала: небрежно, словно стряхивая с себя ворох проблем, одним движением освобождаясь от ненужной жизненной трухи, от всяких там смешных нелепых заявлений Кейтлин: – …они словно созданы для меня, понимаешь? Кейтлин коротко выдохнула через нос и пошла к девушке. Это выглядело, наверное, чуть угрожающе, и может даже Вай ожидала, что она ей двинет – за сумасшедшую сестру и все хорошее, и Вай снова ухмыльнулась, повела плечом и выгнула бровь: мол, что уж, давай. Такая ершистая и в то же время смелая – Вай все удары принимала лицом, Кейт иногда казалось, что она из принципа не хочет уворачиваться: увертки для слабаков, Вай признает лишь прямую атаку. Кейт стремительно подошла, обхватила лицо Вай ладонями и просто прижалась на какое-то время своим лбом к ее лбу. У нее не было слов, она не знала, как просить второй шанс. «Да, от тебя одни проблемы, но ты мне нужна?» Вай уже ушла один раз, бросила напоследок жестокие слова: «Мы как масло и вода, нам не быть вместе», а дальше оставалось лишь смеяться над иронией жизни, стараясь не сойти с ума: потому что чокнутая Джинкс снова сплела их судьбы. Они, видевшие взрыв ракеты под красной луной, не могли теперь разойтись в разные стороны. Кейт стояла, соприкасаясь лбом с Вай, и тихо дышала. Она серьезно не знала, что делать ей, и что вообще делают в таких ситуациях. Вай, медленно повертев головой, потерлась кожей о ее кожу, а потом, чуть наклонившись, оставила на ее скуле и щеке поцелуи в касании столь нежном, что оно казалось насмешкой. И плотину прорвало, вся хваленая выдержка Кейтлин рассыпалась карточным домиком. Она задохнулась, запустила руки Вай в волосы, притиснула к себе и поцеловала по-настоящему. Они как-то разом схлестнулись, столкнулись, врезались в стену. Кейт целовала Вай охотно и по собственной воле, признавая, что в кошмаре последних дней ее истинным желанием была Вай и только Вай. Единственное, что могло дать ей надежду на лучшую жизнь. Вай притиснула ее к стене, поцеловала линию подбородка, шею, опустилась губами ниже, в вырез корсета, Кейт просяще застонала, стукнулась о стенку головой, скорее в некотором сожалении, что губы Вай оторвались от ее губ так скоро. Доска от дартса, зашатавшись, рухнула на пол. Вай, грязно выругавшись, подхватила Кейт под бедра, легко вздернула на себя и потащила к кухонной стойке, сгребая одним махом на пол плошки с едой из забегаловки и подсаживая Кейт на освободившееся место. Кейт никогда еще в своей жизни не срывала ни с кого одежду – у нее просто не возникало такого спонтанного желания, но сейчас, ругаясь тихим шепотом ничуть не хуже уроженки Зауна, она боролась с этими двойными ремнями на штанах Вай, царапая себе пальцы о пряжки, с одной только мыслью – засунуть девушке руку между ног, и отчего-то это желание было связано с тем, что у нее между ног у самой стало мокро и горячо, от того только, как Вай ее целовала и крепко держала за талию. Вай целовалась неуклюже, напористо, «топорно», и, кажется, не слишком представляла, как разнообразно можно исследовать чужой рот языком, но ее запал, ее подобные укусам поцелуи, как будто она действительно хотела съесть Кейт, словно не раз упомянутый кексик, – все это компенсировало то ли неопытность, то ли тот факт, что у Вай давно никого не было. И в глубине квартиры, насколько Кейт помнила, была кровать, и они могли бы раздеться, или хотя бы продолжить двусмысленные пляски друг вокруг друга в стремлении понять, что же между ними происходит – но вместо этого девушки грязно и спешно целовались на кухонной стойке, и Кейт, бывшая почему-то снова в дурацкой форменной юбке, почувствовала руку Вай, скользнувшую ей под трусы. Чужое прикосновение обожгло. Загрубевшими подушечками пальцев Вай нажала на клитор и начала двигать, и почему-то то, что ее руки неухожены, так отличны от тонких пальчиков Кейт, доводило до дрожи. Кейт, наконец, разодрала ремни на брюках Вай, справилась с ширинкой, запустила руку под одежду, касаясь влажного и горячего, и попыталась делать так, как делала, когда ласкала сама себя, но все происходило как будто бы зеркально, а еще она не чувствовала, что чувствует Вай, но потом попытки сделать «правильно» утратили смысл, потому что мозг Кейт в принципе отключился, она знала только, что хочет потрогать Вай там, с того самого момента, как ершистая девчонка притиснула ее к стене в борделе, жарко выдыхая свои вопросы в лицо, и по телу Кейт прошла дрожь, а между ног стало мокро, хотя Вай тогда вообще просто шутила и даже к ней не прикасалась. Кейт сидела на стойке, Вай стояла напротив нее, они целовались, спешно и коротко, и Кейт начинала чуть постанывать в поцелуй, теряя самообладание, и их руки в безумном ритме двигались между ног друг друга, но Кейт все казалось, что она не дотягивается, и она одним движением вскинула ноги на бедра Вай, скрестила щиколотки у нее за поясницей, подтянула себя по стойке ближе, они втиснулись друг в друга, их руки теперь то и дело сталкивались предплечьями… И Кейт осознавала, еще когда ей случалось ласкать себя, что у нее сильные руки и ловкие пальцы, что она за секунду перезаряжает ружье, но все равно руки Вай были напористее и сильнее, эти руки были созданы, чтоб выбивать из человека дух одним фирменным хуком, она все делала решительно и бескомпромиссно – двигалась, цеплялась за крыши, подтягивалась на балках, а сейчас ласкала Кейт, нажимая на клитор, а потом на миг поверхностно проскальзывая пальцами между складок кожи и касаясь внутренней поверхности бедра всей ладонью. Кейт ощущала на своих пальцах чужую влагу, двигала, стиснув средний и указательный, проезжалась по клитору часто-часто, плотно прижав пальцы, как нравилось ей самой, на секунды совершенно теряла ритм, потому что собственные ноги сводило судорогой, внутри пульсировало и ныло тянущее навязчивое желание, Кейт становилось так хорошо, что она могла только, закинув голову, гортанно стонать на одной ноте, и тогда ее руки в штанах Вай расслаблялись, ну-невозможно-было-успевать-все-и-сразу, потом она спохватывалась, и снова хотела касаться, и снова ритмично двигала двумя пальцами, она умела только вот так, для себя, по поверхности, но она чувствовала, что Вай мокреет все больше, и Вай стояла напротив нее, уверенно и нерушимо, но потом, тоже застонав, приподняла одну ногу, ставя колено на стойку, и у них получилось что-то совсем невнятное, потому что Кейт продолжала обхватывать Вай ногами за поясницу, и Кейт опрокинулась спиной на стойку, а Вай нависла над ней, упираясь коленом, но теперь ноги Вай оказались раздвинуты, и Кейт смогла проскользнуть под белье всей ладонью, гладить, и в то же время тереть клитор основанием ладони, чувствовать, как мокрые складки проезжаются по косточке на запястье. Кажется, они пару раз столкнулись лбами. Кажется, Вай в какой-то момент куснула Кейт за губу. Кажется, сама Кейт хватала губами ее розовые пряди, свисающие на лицо. Кажется, со лба Вай сорвалась капля пота и упала Кейт в декольте. Вай отняла свои руки, обхватила Кейт за бедра, расцепляя ее ноги за поясницей, сама протиснула колено еще дальше, и теперь Кейт терлась промежностью о ее колено, ездила по нему, ощущая шершавую грубую ткань полосатых штанов, и это было – после пальцев – не отталкивающе, а по-другому, текстура ткани чуть царапала, у Кейт между ног хлюпало, и она как будто прилипала к округлой поверхности чужого колена, и снова не выдержала, перестала ласкать в ответ, вцепилась в отвороты красной куртки Вай, стараясь, что ли, обездвижить девушку, чтоб плотней проезжаться по ее ноге. Кейт объезжала Вай и смотрела в ее глаза, в ее серые смелые глаза, в которых были и жажда, и вызов, и желание, Кейт рванула ее за отвороты куртки ближе, стремясь утонуть в этой подернутой наслаждением радужке глаз, ее всегда поражал взгляд Вай – взгляд девочки, которая не умеет бояться. Обжигающий взгляд сквозь прутья, впервые вывернувший ее наизнанку: Кейт шла на нижние уровни Стилуотера на правах хозяйки, но вошла в логово хищника, который неотвратимо бродил у решетки, ожидая возможности наброситься. Вай всегда могла ее растерзать, но почему-то снисходила до небрежного послушания. Как прирученный хищник, который принимает ласкающую руку, но никогда нельзя знать наверняка, что взбредет хищнику на ум. И Вай сейчас смотрела на нее, но даже в минуты наслаждения, минуты совершенного безумия – потому что совершенным безумием было грубо трахаться на стойке, когда город был готов вот-вот скатиться в агонию войны, когда Кейт следовало скорбеть, – но даже сейчас в глубине глаз Вай жила уверенная сила. Эта сила, помноженная на страсть, делала ее лицо лицом древнего варвара, и Кейт не удивилась – ей порою казалось, что Вай умеет впадать в аффективную ярость берсерка, сметая все и всех на своем пути. Варварство, грубый напор и неотвратимая победа. И Кейт чувствовала себя неотвратимо побежденной, замирая кататонически, потому что внутренние мышцы ее бедер свело судорогой на колене Вай, внизу живота жарко пульсировало, и она не могла больше вообще ничего, тело ей отказало. Ткань куртки натянулась на кулаки, Кейт вывернула локти, ссутулилась, мелко дрожа – хотя, казалось бы, ее должно выгибать в спине, однако ее гнуло к Вай… Вай вернула руку ей между ног, средним и безымянным пальцем нажала на клитор и совершила одно сильное удачное движение, собираясь набрать правильный ритм… Кейт ахнула и вздрогнула всем телом – быстро, только момент, когда ее словно молнией прошило, заставив трепыхнуться у Вай на руках. А сознание как будто заволокло на секунду плотным туманом. Да на штанине Вай осталось мокрое пятно. Пережив этот всплеск, вспомнив вдруг через пару минут, что нужно дышать, Кейт шумно схватила ртом воздух, как утопающий, вырвавшийся на поверхность воды, задышала часто, жадно, выравнивая дыхание, и упала Вай на грудь, уткнувшись щекой в жесткие заклепки куртки. – Я… я поласкаю тебя еще, – с трудом ворочая языком, проговорила она голосом более пьяным, чем после нуднейшей вечеринки родителей, проведенной в обнимку с бутылкой шампанского. Потянулась было рукой Вай между ног, но она как-то так удобно сидела на Вай, перекрывая себе же все подходы, что в итоге просто лениво поймала чужую сильную ладонь, доставившую ей только что такое удовольствие, и потянула ко рту, медленно облизав влажные пальцы, проводя кончиком языка по мозолистой коже подушечек. Вай смотрела, как ее пальцы погружаются в кольцо губ Кейт, взглядом совершенно одуревшего человека. Кейт еще никогда не видела у нее такого взгляда. – Отдохни, кексик, – хрипло сказала Вай, запечатлев поцелуй у Кейтлин на взмокшем виске. Бережно сняла ее с себя, посадила поглубже на стойку, чтоб Кейт не соскальзывала, и даже поправила юбку. Потом потянулась, нашла не сметенную со стойки банку пива, выдернула кольцо зубами и жадно присосалась к жидкости. Пена переливалась из банки через край, текла у Вай по подбородку и заляпывала белую футболку. Вай прошла к окнам, рванула на себя балконную дверь и оперлась о косяк, наслаждаясь хлынувшим в лицо воздухом и продолжая прихлебывать пиво. Штаны съехали у нее на бедра, а расстегнутые ремни ритмично постукивали по ляжкам, но Вай это мало беспокоило. – Черт, я просто… я просто безумица, – пробормотала Кейт, не зная, как объяснить этот срыв, это неприличное торжество плоти в дни ее личной скорби. – Да нет, думаю, ты будущий шериф Пилтовера, – как-то невпопад ответила Вай совершеннейший, на взгляд Кейтлин, бред. И буднично отхлебнула пиво. Лицо ее было раскрасневшимся, а на руке, держащей банку, все еще влажно блестели то ли следы секса, то ли слюна Кейт. – Все так говорят, – пожала девушка плечами в ответ на взгляд Кейт, которая теперь смотрела как на безумицу на нее. – Брось, Джейс тебя назначит, кого еще? Ну не будет же он сам бегать, махать молотом и наводить порядки, хоть с молотом у него неплохо выходит обращаться. – Ну да, он же кузнец, – тупо сказала Кейт, все еще не понимая, о чем они вообще разговаривают. Смысл слов вроде был очевиден, но лишь смешил. Правда, наверное, что после секса люди болтают всякую дичь. Вай обернулась от балконной двери, снова подарив Кейт свою чарующую насмешливую ухмылку: – Я что-то запуталась с этим мальчиком. Так кто он: гений, ученый, глава Совета, заклинатель хекстека, воин или …кузнец? – Все это вместе? – предположила Кейт. – Вай, что ты несешь? – Я просто, – Вай оперлась на косяк, скрестила на груди руки, потверже перехватила банку с пивом – вроде стараясь придать своей позе небрежности. – Просто хочу сказать: я в деле. – О чем ты? – Кейт снова помотала головой и даже взяла на стойке для себя вторую сомнительно выглядящую банку пива. Она его, вообще-то, никогда не пробовала, но не отказалась бы взбодриться. Неужели от секса тупеют? Почему она перестала что-либо понимать? Впрочем, оно того стоило, и она бы повторила, и хотела бы повторять, пусть хоть любая способность мыслить будет вытрахана из ее головы. – Я хочу сказать, – размеренно и внятно повторила Вай, будто втолковывала прописные истины маленькому ребенку: – что тебе, учитывая кризис, и то, что Джинкс неслабо проредила ряды миротворцев, понадобятся толковые люди. (Она впервые произнесла «Джинкс», а не «Паудер»). – И я хочу сказать, если тебя назначат – безусловно, честно и за все твои заслуги; то ты можешь протащить меня. Я невинно осужденной сидела в Стилуотере, кексик. Я не такой уж и плохой гражданин. И, согласись, я – очень выгодное вложение. Если Джейс починит мои рукавицы – так вообще бесценное. – С каких пор это «твои рукавицы»? – спросила Кейт, хотя спросить, конечно, хотела совсем другое. Голос плохо ее слушался, а в происходящее не верилось. Она ведь думала… Она думала, Вай ненавидит «верхняков» и миротворцев. Она думала – ничто не удержит девушку в Пилтовере. Лежа в своей холодной постели в эти три дня после похорон, страдая бессонницей, Кейт шевелила губами, перебирая аргументы, которые могли бы заставить уличного бойца Вай остаться в рафинированном чинном Верхнем городе – и практически их не находила. Она думала, ей придется умолять (как однажды, выкрикивая слова в глухую стену дождя). Она была готова умолять. Но… Вай сейчас говорила о том, чтоб остаться и податься в миротворцы – сама?? Абсурд. Кейтлин рехнулась. От оргазма бывают слуховые галлюцинации? Она замотала головой, забив на вопрос про Рукавицы Атлантов, и, глупо заикаясь, переспросила: – Но… Ты… Пилтовер… Заун… Вай усмехнулась. Как же разнились эти ее кривые усмешечки: от издевательских до добродушных или дарующих поддержку. – А что Заун? – она пожала плечами. – Там остались люди химбаронов и обезумевшие от мерцания отщепенцы. Мои враги. Еще Экко, Экко огромный молодец, я так им горжусь. Но, объективно, это вы пострадали от нас. То есть, я имею в виду… Вай прокашлялась и выговорила четко и зло: – Если у меня есть хоть малейшая возможность, если мне, во имя способности людей прощать, предоставят хоть мизерный шанс помочь там, где Джинкс сотворила зло, исправить то, что Джинкс разрушила, и восстановить то, что Джинкс уничтожила, потому что Джинкс - моя вина и моя ответственность – я в деле.