Фетиш

      Не то чтобы Косте было неприятно, упаси Господь, конечно, нет. Да и в целом, Господь мог не упасать, неприятно в любом случае не было. Дело сейчас в спорных ощущениях не физических, а душевных. Костя старался игнорировать эти самые душевные терзания, потому что ну, ни к чему они сейчас.       Юра всегда был человеком трудолюбивым, в этом Костя его упрекнуть не мог. Отличным, добросовестным, работящим, — эпитетов Уралов мог подобрать много, с этим проблем нет, но они и не были нужны.        Юра показывал весь свой потенциал, стоя на коленях и с энтузиазмом настоящего стахановца насаживающегося горлом на член. Он послушно следовал указаниям руки, давящей на затылок, не жаловался, пряча зубы, вполне себе активно двигал головой в такт резким Костиным толчкам. Казалось бы, одному Константину Уралову в конце процесса стоило бы только восхититься, утереть сперму с губ товарища, пожать руку, а затем, по-разумению и в благодарность, хотя бы передернуть разок. Но Константин Уралов был человеком души, творческим и ранимым, поэтому трахал в рот он не от всего сердца, а с тяжёлыми думами в голове. Хмурился он не от того, что Юра только что показал чудеса своей трудолюбивости и уткнулся носом в лобок, вбирая член полностью, а потому что его эмпатичность не давала ему покоя.        Что-то было не так.        Костя сжал Юрины волосы, не давая тому дернуть головой назад и выпустить член изо рта. Вообще-то, так делать не стоит, на что намекнул взгляд Татищева, резко брошенный наверх. Для Уралова этот взгляд был абсолютно понятен и однозначен, но это не заставило его что-то изменить в траектории своих дальнейших действий.       От чужих тёмных глаз он ушёл красиво — закинул голову назад, издав сдавленный стон. Пальцы сжали короткие пряди волос, в то время как чужие вцепились в его бёдра. Костя плохо слышал что происходит вокруг, потому что в ушах стоял звон от охуительнейшего оргазма за последнее время — этот момент не испортила даже его дурья башка, которая была занята мыслями о «чём-то там». Зато, этот момент полностью затащила чужая дурья башка, которую Костя наконец-то выпустил из своих дрожащих рук.        Послышался кашель и тихое «ёбанный ты в рот». Юра говорил не о себе, а так, в целом, но Костя на это улыбнулся.        — Сука, — снова чужой хриплый голос, и Уралов опустил взгляд вниз.        — Проглотил? — удивленно спросил Костя, замечая лишь тонкие дорожки спермы у рта Юры. Никаких признаков чего-то белого и выплюнутого на полу не было.        — Ну, блять, а то, — произнёс Татищев, морщась. — Вкусно, пиздец.       — Прости, — Косте не было стыдно, но он же хороший парень, джентельмен в какой-то степени. Юра на это махнул рукой.       — Да нормально.       Нет. Нет-нет-нет, что-то явно не так.       Юра баловал его минетами достаточно редко, а давать кончать в рот, после чего глотать, вообще звучит как сюр даже для Костиных мечт. На коленях обычно стоял Костя, показывая мастер-класс по курсу для «Начинающих педиков». Татищев был учеником с большим потенциалом, а Костя профессионалом своего дела, поэтому Юре спустя несколько месяцев их отношений можно было бы дать по этому курсу крепкое B1.       Юра уже умел целовать Костю, не заколачивая все окна и двери в квартире, уже мог не зажимать себе рот и прятать лицо во время секса, уже не дёргался от прикосновений не женских аккуратных ручек к своему телу. Но Юра всё ещё был каким-то скованным. Уралов его не торопил, в конце концов, он ждал сто лет с лишним (начистоту, мог бы и тысячу). Уралов был порядочным, не пользовался тем, что Юра пропускает уже второе десятилетие спортзал, сам восхищался своей выдержкой, когда уходил в ванную хлопнув дверью, после Татищевских обломов секса в стиле «я не могу ебаться не спиной к тебе». Объективно, Костя был нежен — дверцей за дверцей открывал ему прекрасный мир мужской любви. Он знал, что переоценка ценностей не происходит по щелчку пальцев, но всё равно было тяжело порой натыкаться на чистейший ступор во время обыкновенных ласк.       Но то, что вытворял Татищев в последнее время, тянуло на все С2, на 5+ и 20 из 10. Юра почти развёл его на секс в толчке офиса перед собранием УФО, подарил букет лилий (он даже запомнил, что Косте нравятся лилии, что за прелесть), брал за руку на людях (в Челябинске!) и вот пошёл четвёртый минет за неделю. Это начало происходить так резко, будто Юра объявил себе конкурс на пятилетку за месяц. Но, не стоит лукавить, Костя был настолько ослеплён внезапным вниманием и настолько по нему изголодался, что практически весь месяц игнорировал назойливый голос в голове, который видел во всём этом какой-то подвох.       — Можно тебя поцеловать? — спросил Юра, дергая Костю за брюки. Костя снова посмотрел вниз.       — Поцеловать?       — Нет, ну мы можем сразу потрахаться. Просто у меня рот в твоём спермаче, вдруг ты к этому относишься ху…       — Что с тобой?       Костя застегнул ширинку. Юра замолчал, похлопав глазами. Он, вроде как, удивился.       Костя бы на такой перл тоже удивился, но у него постулат один на всю жизнь — быть честным. И Татищев явно не тот, кому он хотел бы не договаривать о своих чувствах.       — В плане?       — Ты какой-то… — Костя попытался подобрать слово, но вспомнил, что Юру мало что обижает, поэтому решил говорить прямо, — слишком активный.       — Я тебя трахал всего пять раз.       — Юр, — взгляд. Взгляд у Кости всегда был разговорчивее него самого. Юра растянул губы в улыбке, но вышла она какой-то волнительной.       — Тебе не нравится?       — Мне всё нравится. Но я не могу понять с чего ты вдруг решил так кардинально поменять свою жизнь.        Костя сел на кровать, не отводя взгляда от Татищева. Тот выглядел как чёрт, со взъерошенными чёрными волосами и лихорадочно блестящими глазами. Костя выглядел не многим лучше, но он уже свыкся со своей ролью человека со стальными яйцами, когда трахаться хочется нестерпимо, но ты спокойно говоришь «Юра, я всё понимаю, я не тороплю».        — Я тебя люблю, — сказал Татищев после паузы. Костя мягко улыбнулся. Слышать эти слова всегда было приятно, хоть Юра и любил это повторять. — Но, эм… я… — Юра потянулся почесать затылок, который пару минут назад взлохмачивал Костя. — Я, короче… помнишь, ты проснулся от того, что чуть меня не прибил?        Костя помнил.        И, стоит сказать в оправдание, Костя во сне себя не контролировал. Он тянулся ко всему, что находится в радиусе десяти метров, и стремился удушить в объятиях это существо до потери сознания. В прямом смысле. Сильным людям надо быть спокойными и не агрессивными, Костя знал, что сочетает в себе всё самое нужное; разве что с последним проблемы, но это всё перекрывалось железной выдержкой. Сон не давал ему показать все свои лучшие качества, поэтому спать с Костей — чистой воды мазохизм. Юре повезло, что он не 160 см на 40 кг, но не то что бы это сделало его жизнь намного легче.       Как-то раз, Уралов проснулся от того, что Юра уж слишком активно чертыхался в его руках. А потом обнаружил свои руки обвитыми вокруг чужой шеи.        Что же после этого? Юру насильно выкинули из комнаты Кости, запретили оставаться спать с ним после секса и чужая бледная шея стала для Кости каким-то персональным кошмаром, который нужно обходить за километр. Татищев, конечно, не умрёт, но сам факт приводил Костю в самый настоящий ужас. Он мог удушить его. Он мог… удушить…        — Мне жаль, что так вышло. Я никогда бы этого не сделал, ты сам знае…        — Костян. Знаю. — Юра вздохнул. — Не в этом дело. В смысле, в этом, но в другом смысле.        Костя поджал губы. В голове прокручивались варианты того, что Юра может сказать, но ни один толком не подходил.        — Ты можешь меня… эм, придушить ещё раз? — Юра посмотрел на него своими чернющими глазами, и Костя почти углядел в них сдвиг по фазе.        — Что сделать?        — Придушить. Мне тогда понравилось, — произнес Юра, на коленях пододвигаясь к Уралову. — Я сам сначала не понял что со мной, но потом… бля, это лучшее, что могло со мной произойти, — Татищев улыбнулся. Повисла тишина.        — Ты пизданулся? — Костя со смешком выдохнул. — Всё, Юр, я запишу тебя к психотерапевту на следующих выходных, — Костя потряс головой, всё ещё не веря в сказанное. Он положил ладони на колени, стремясь встать, но Татищев резким движением осадил его обратно.        — Я знал, — Юра нахмурился, — что ты так скажешь. И я не сошёл с ума. Я сам не хотел это признавать и долго думал над тем, что произошло, но…        — Да что ты говоришь? — Костя нахмурился в ответ. — Ты просишь себя придушить, а потом говоришь что не сошёл с ума.        — Да, говорю! Представляешь, у меня есть странные предпочтения! — Татищев раздраженно схватил Костю за руку, дёргая за неё, будто это Костю надо приводить в чувство. — Ты меня этим не убьёшь, сам знаешь. Я очень хочу попробовать, хотя бы ещё один разок, ну пожалуйста, — Юра уже не дёргал, а аккуратно держал Костину руку, склонив голову к правому плечу. Но Уралов был непреклонен, нечитаемо смотря на Татищева. — Костян, в самом деле, проси что хочешь. Я не поверю, что у тебя нет каких-то фетишей.        — Ты у меня минетами хотел сеанс с удушением выпросить?        — Ну-у-у, — Юра сощурился и улыбнулся. — Было же круто?        — Блять, — Костя почти разочарованно вздохнул. Голос в голове не подвёл, подвох был, причём такой конкретный. Он, получается, пользовался психическим отклонением своего парня, чтобы наконец-то удовлетвориться. Наверное, стоило дать Юре ещё время.        — Ты там опять загнался? — спросил Татищев. — Не накручивай себя, по началу мне было правда трудно, но сейчас я бы тебе и без этого дал. И отсосал. Не знаю как тебе, мне было круто.        Ещё Юра был честным. Это Костя в нём любил и ценил больше всего. Поэтому эта честность снова подкупила, и Уралов не стал сопротивляться, когда Татищев пополз обниматься.        — Мне было бы приятно, если бы ты меня придушил. Так делают даже смертные, а это о чём-то да говорит! Я же не прошу тебя меня зарезать, — Юра обвил талию Кости руками, утягивая в объятия. Уралов, говоря по-правде, мало с чем мог спорить, когда он так делал. — Катюш, один раз.        — Обещаешь?        — Не обещаю, — Юра никогда не разбрасывался обещаниями попусту, это Костя тоже любил. Если он обещал — обещание будет выполнено в 100% случаев. — Если хочешь, можешь не ломать мне шею.        — А ты в своей просьбе подразумевал то, что я ломаю тебе шею? — Костины брови поползли наверх, но он безнадежно оттаивал, чувствуя, как Юра прижался щекой к его торсу и начинал залезать прохладными руками под футболку. Прославленное Костино терпение за этот месяц как-то потеряло хватку — Юра его слишком разбаловал, и теперь Уралов не мог так просто оставить разгоряченного Татищева одного. Если бы он это сделал, мазохистом получается уже сам Костя, с фетишами еще более больными, чем у Юры.        Юра времени зря не терял, постепенно поднимался вверх, оглаживая сильное тело — губами остановился у Костиной шеи. Прикусил и оттянул на ней кожу, а потом принялся зализывать место укуса, постепенно ведя мокрую дорожку до уха.        Да смел ли Костя в этот момент его останавливать?        Уралову казалось, что Юра нарочно динамил его все эти годы, выстраивал хитровыебанный план, благодаря которому у Кости подкашиваются ноги от каждого небрежного Юриного движения, и каждый нормальный секс был для него манной небесной. Нормальный секс стал для Кости своего рода религией — что-то эфемерное, очень желаемое, и фантазируя о чём, Костя отчаянно дрочил в душе. Уралов не лез в душевые к религиозным людям, но вполне допускал мысль, что те, поставив иконки на место шампуней, дрочили пожестче него самого.        Грубый секс и вовсе казался ему чем-то недопустимым и табуированным, ведь как же так, гомофобный Юрий Иванович не вынес бы внезапных припечатываний в стену и втрахиваний в матрас, вызывающих слёзы от каждого глубокого толчка. Костя не будет отрицать существований подобных фантазий в своей голове, в конце концов, там были мысли и похлеще, однако претворять в жизнь — ни в коем случае.        Но Юра никогда не говорил, что ему не нравится грубо. Юра, вообще, просто позволял делать с ним «что-то», не говорил после секса, типа: «а вот когда ты резко развернул меня боком, мне такой угол понравился, ставлю лайк», «когда ты почти трахнул меня на столе, я не был против», «в ванной можем повторить, мне понравилось». Татищеву будто всё одинаково нравилось, но от этого складывалось впечатление, что всё для него было одинаково серым. Костя был человеком понимающим, поэтому просто принял мысль, что Юре неловко рассказывать о том, какая именно техника, где его долбят, ему нравилась больше всех. В конце концов, Уралов знал, что Юра его любит и он Юру не насилует. Этого достаточно.        Но нет. Вообще-то, нет.        В их паре говорил о чувствах чаще всего Юра (он в целом говорил чаще), а когда Юра не говорит, получается, не говорит никто. Костя привык умалчивать о своих переживаниях, поэтому тоже после секса не устраивал сцены в стиле: «я чувствую от тебя холод», «ты правда меня любишь?», «я тебе не надоел?», «тебе понравилось, когда я развернул тебя боком и выеб под тем углом?». Но Костя правда переживал: зря ли он так резко развернул боком, зря ли сжал чужие бёдра до красных отметин, зря ли, на кухне, с утра, не спросив, прижал к себе.        Вот так и выходит, что недопонимание у них росло и росло. До этого месяца.        Костя решил, что ладно, пропади оно всё. Юра уже взрослый мальчик, самому решать пора, что нравится, а что нет. Костя ему не мамочка, а парень, в обязанности которого не входит максимально оградить Татищева от потенциально опасных вещей, которые опасными то и не являются. При этом, даже не спрашивая Юру, нужно ли ему это ограждение.        — Скажи, если тебе что-то не понравится, — утешительно для самого себя выдохнул Костя. Юра оторвался от чужой шеи с такой лыбой, будто Москва ему выдал сертификат на постройку метро. Потянулся к лицу Уралова, и, потискав того за щеки, чмокнул в нос.        Юра был тактильным до безумия, не притворяясь гомофобом.        — Без б, Костян!        А затем издал совершенно не мужественное «ой», когда Костя резко развернул его за плечи, вжал спиной в кровать и навис сверху.        — Не слишком грубо? — не удержался Уралов. Голоса в голове шептали, что он сейчас отобьёт у Юры всё желание спать с ним, да и вообще Костя, наверное, садист, раз так много фантазирует о том, как оттрахает Юру, сняв тормоза. Голосов в голове на самом деле не было, был всего один, который говорил голосом Уралова. Но этот голос всегда был полезен и никогда не подводил. Правда, когда дело касалось чего-то официального. Не факт, что он был нужен во время секса.        Татищев на Костины слова закатил глаза.        — Да меня бабы жёстче трахали, чем ты за всё время.        Костю это не обидело. Чего обижаться на Юру, когда он за базаром не следил от слова совсем с детства. И, конечно, на слабо Уралова взять так легко нельзя.        Поэтому Костя, с совершенно холодной головой, впился в Юрины губы, пробираясь уже своими тёплыми руками под рубашку Татищева. Нащупал чувствительные соски, и словно невзначай поддел, чем вызвал у Юры судорожный вздох.        У Кости вообще будто все блоки слетели к чертям, хотелось прикоснуться к каждому участку тела парня. Казалось, будто до этого он стоял в чистом поле, и вместо того, чтобы бегать по нему, соорудил из четырёх палок границы, в пределах которых ему можно существовать. Костя сжимал худые бёдра, тыкался носом в ключицы, оставлял беспорядочные, на такой пугающей его шее, засосы, даже сдёрнул рубашку, полностью проигнорировав существование пуговиц.        Юра же вёл себя привычно для последнего месяца, но совершенно по-ебанутому, оглядываясь на его предыдущую жизнь. Он вообще самый первый порвался стянуть одежду, но Костя всё никак не мог дать возможность стянуть с себя футболку, слишком увлёкшись чужим телом.        — Ух, нихуя, — выдал Татищев, смотря в потолок и почувствовав между ног стоящий член Кости, когда тот слишком навалился на него сверху, расцеловывая Юрины плечи. Напряжение чувствовалось отчетливо даже сквозь ткань нескольких слоев одежды. Стоило сказать, что Юра действенно повышал свою самооценку от таких моментов.        — «Хуя», — передразнил Уралов Юрин комментарий, звучавший так, будто он вообще впервые имеет дело с Костиным членом.        Руки Юры наконец-то добрались до заветной футболки, стягивая её с чужих плеч, когда Костя особо удачно навис. Это последнее, что успел сделать Татищев перед тем, как Уралов завёл его руки над головой.        — Тебе наручники может в следующий раз из мусарни принести? — поиграл бровями Юра.        — Я тебе сейчас рот заклею, — сказал Костя, на что Татищев посмеялся, откинув голову на подушки.        — Вижу в тебе все задатки БДСМщика.        Уралов открыл себе отличный вид на шею Юры, которую значительно потрепало с начала их вечера. Как Татищев собрался это прикрывать, учитывая его нелюбовь ко всяким водолазкам и длинными воротам, уже было проблемой Татищева. Но Костя откровенно любовался своей работой, порой отвлекаясь на голос в подсознании, испуганно напоминающего, что Косте эту многострадальную часть тела еще душить.        Костя вошёл в образ, поэтому перед тем как поцеловать Юру, он почти выдал «постони для меня». Спасибо, что не для «папочки», Татищев, стоило признать, для дэдди-кинков был не создан. Ведь, в конце концов, лучшим папочкой в этом доме он мог назвать только себя.        Уралов так жестко толкнулся в рот Юре, что тот шумно втянул воздух носом — запястья под его рукой почти дёрнулись с места, но не нужно забывать, что у Кости хватка железнее, чем, как оказалось, его терпение. Костя на языке сперму не почувствовал, — «Какая умница», — умилительно пронеслось в голове мельком. Уралов так и видел, что пока они разговаривали, Юра как следует прочищал себе ротик.        Татищев откровенно простонал (промычал) в губы Косте, когда тот забрался рукой под брюки, кладя ладонь на чужой член, окольцовывая его пальцами и начиная лениво водить рукой. Движения были настолько тягучими, что Юра уже потянулся помочь себе, но Костя не дал, сильнее надавив второй рукой на запястья.        Уралов прямо-таки видел, как Татищев теряется в ощущениях, разрываясь между собственным членом, затёкшими руками и Костиным языком, который вполне неплохо трахал его не отходя от кассы без применения тяжелого оружия в виде члена. О, да, Костя и сам знал, что был несколько виртуозен в плане секса, когда не боялся причинить дискомфорт гомофобу в завязке.        Оторвавшись от губ, Уралов натолкнулся на совершенно пизданутый Юрин взгляд. Темно-серые глаза под блеклым светом выглядели абсолютно чёрными, из-за чего блестели они ярко-ярко.        — Я… — попытался сказать Юра, но, очевидно, он не сказал бы чего-то полезного с таким выражением лица. Костю вообще интересовали сейчас не его слова, а голос, которого от Татищева дождёшься только если… да неясно, при каких обстоятельствах Юра мог выдать чистую «си», без хрипотцы и кашля под конец. Видно, Костя давит на творческую часть Юры своими умениями в дрочке, раз вдруг у него вспомнились все уроки пения с Данисом. Костя мог уверенно сказать, что там не то что «си», там и «до» второй октавы, и «ре», и много чего ещё интересного, что Юра выдавал звук за звуком. Татищев никогда тихим не был, чего уж себя сдерживать, а тут и вовсе дал себе волю. Храни Господь плотные стены Костиного дома. Хотя, мог и не хранить, не он же его строил.        Уралов не собирался дожидаться, когда Юра сполна обдрочится, настонется, а Косте потом ничего не перепадёт. Ему самому уже становилось всё теснее и теснее от подобного пения, поэтому он вытащил руку из Юриных штанов, потянувшись к тумбе.        «Смазка должна быть в каждой части дома, не знаешь, когда может произойти эксцесс», — как-то сказал умную мысль Саша, запихивая в руки раскрасневшемуся Косте целую коробку смазок. Уралов тогда даже не думал, насколько совет Романова полезен. Вообще, Костя постоянно недооценивал вклад Саши в своё образование — литературу и музыку он мог принять, но сексуальное… где-то в шкафу у него всё ещё хранится плетка и бондаж. Костя не хотел думать, что Юру может обрадовать эта информация.        Уралов отпустил руки Татищева со словами:        — Раздевайся, — Юра не стал сопротивляться. Поддел застежку на брюках и подрагивающими руками попытался стянуть их с себя. Попытался, потому что снять полностью не получилось: он запутался в штанинах, своих ногах и других прелестях жизни. Костя его не осуждал, но и ждать не собирался — перевернул, подхватил под животом и навалился сверху. — Не трогай себя.        Юра упёрся локтями в кровать, собрав всю свою мужественность и тестостерон, чтобы не обращать внимания на тянущие запястья и дикое напряжение в члене. Но, конечно особенно мужественно он себя почувствовал, когда пальцы Кости выбили из него очередной стон.        Костина голова была над плечом, совсем рядом с ухом, из-за чего Юра прекрасно слышал его тяжелое дыхание сквозь зубы. Дыхание даже отдалённо не напоминало что-то женское, и Татищев словил себя на мысли, что уже и не пытается найти себе какое-то оправдание, сказать самому себе: «ну если под таким углом посмотреть на ситуацию, то вполне себе девушка». Костя был Костей, не Катькой, он вообще никак не тянул на женщину, даже несмотря на то, что сиськи у него были покруче некоторых бывших Юриных пассий. Юра настолько свыкся с мыслью что встречается с Костей, что иногда забывал, что это не стандартное положение дел. Когда Кости не было рядом долгое время, Юра дрочил не на выдуманную женскую версию парня, напротив, он хорошо представлял вполне себе обычного Костю. Даже не дорисовывая ему сверху юбку с блузкой. Для себя он исчерпал оправдания полностью и без остатка еще полтора месяца назад, когда решил подрочить Косте просто потому что захотел. Ему показалось это хорошей идеей даже при том, что сам он удовольствия, физического, по крайней мере, получать не будет. Зато душевного сполна, с интересом и азартом наблюдая, как Уралов реагирует на его прикосновения.        «Не в женщинах дело», — подумал Юра. И действительно, дело было не в женщинах и не в мужчинах. Дело было в Косте.        В какой-то степени, да, он ловил кайф от того, что его долбят (пока что пальцами), но с другой стороны, это же Костя! Юра не стал бы так изнемогать от возбуждения, если бы это был какой-то левый мужик, правильно? Ладно, он опять ищет себе оправдания, но теперь они сводились к тому, что Юра совершенно нормальный парень, который вышел на другой уровень отношений со своим другом. Челябинск настолько суров, что в нём нет ничего женского, в нём только мужчина. Вот так-то, многим другим стоило бы поучиться.        Костя повернул его к себе лицом обратно, когда подготовил как следует. В конце концов, он слишком любил Юру, чтобы не начинать сразу с члена.        — У меня уже голова кружится, — сказал Татищев, улыбнувшись. Как только Костя не уставал руководить процессом? Юре было лень даже вспоминать как он по несколько часов уламывал женщин подарить ему полчаса удовольствия, где он трудился как папа Карло, а в конце получал «на троечку». Как же удобно и легко быть пидором, Юра наконец-то во время секса научился расслабляться. Как девушки умудрялись быть брёвнами, он не понимал. Что сложного? Разок полежала, другой разок подрочила, третий поскакала. Но, как оказалось, лежать под кем-то тоже надо уметь.        — Надеюсь, ты не побежишь сейчас блевать, — Костя приподнял уголки губ в ответ, пристраиваясь между ног Татищева и разводя их в стороны. Юра на периферии отметил, что Костя успел сам снять с него брюки и трусы. Какой же Костя хороший.        — Да куда мне, я ж ч… Ах! — Юра всхлипнул, когда Костя размашисто толкнулся внутрь. Уралов, закинув его ноги себе на плечи, наклонился вниз, затыкая новый стон мокрым поцелуем. Татищев зарылся пальцами в двуцветные волосы, спустя пару секунд запрокинув голову назад, из-за чего Костины губы съехали на разгоряченную шею.        Костя не растерялся и, уткнувшись в шею, грубо толкнулся ещё раз. От жалобных вскриков Костин внутренний голос облился слезами и начал просить успокоиться, хотя бы сбавить темп, но Уралов упорно его игнорировал. Наперекор не сдерживался, сдавливал бёдра в своих руках, притягивая к себе ближе, втрахивал в матрас под аккомпанемент шатающейся кровати. Костя выходил и входил до конца, до звонких шлепков и звёздочек перед глазами. Чего уж, играл по-крупному.        Пылкость куда-то делась, когда он заметил, как Юра поспешно принялся размазывать выступившие слёзы тыльной стороной ладони и отворачивать лицо от Кости, будто мог скрыть от него происходящее. Костя стушевался, внутренний голос вышел на ультразвук. Он резко остановился.        — Юр? — Уралов положил ладони на чужие руки, аккуратно убирая их с Юриного лица и попутно утирая слёзы. — Юра? Ты как?        Татищев шмыгнул носом, посмотрев в янтарно-карие глаза напротив. Видя испуганное лицо, резко появилось желание пранкануть и убежать с криками о том, что он не пидор. Но он не был ебанутым, в конце концов, поэтому сделал это у себя в голове, в мире лютых рофлов и веселых приколов.        В реальности же он улыбнулся, нащупал Костину руку на своих щеках и перетащил себе на шею, слегка надавливая.        — Ебешь как Бог, — Юра снова зазывно раздвинул ноги, притянув к себе Костю и шепнув на ухо: — Верни хуй обратно.        Уралов в ступоре находился считанные секунды. А затем, издал смешок, второй рукой взлохмачивая Юрины волосы.        — Сучка.        — Эй-эй, вообще-то кобель, — Татищев пригрозил пальцем одной рукой, но вторая всё так же покоилась на руке Уралова, надавливая всё сильнее. — Не ссы. Я тебя ебну, если что не так.        Костя это знал. Более того, Костя уже дал согласие в самом начале, поэтому, вздохнув, он мягко поцеловал Юру в висок, взяв одну его ногу под коленом и мягко толкаясь внутрь. И так же плавно он перевёл свою руку на горло Татищева и свёл на нём свои пальцы. Юрина шея казалась такой хрупкой и нежной, что если внезапно Костя ебнется, он мог бы легко сломать её. Уралов не то что бы боялся, что может внезапно ебнуться, просто сама ситуация была дикая. Если бы зашла какая-нибудь Катюша Татищева, она бы такой картины не оценила. Ладно, Катюше Татищевой даже без удушений таких картин, по типу той, которая сейчас вырисовывается, видеть не положено. Но зашёл бы сюда какой-нибудь Данис Агидель, не факт, что Костя вышел бы из этой комнаты без простреленной головы. Уралов попытался себя утешить тем, что если бы сюда зашел Саша Романов, он бы пикантно поправил очки, извинился и вышел.        Но это всё равно не помогало избавиться от ощущения неправильности, когда Юра сглотнул, а под ладонью дернулся кадык. Костя почувствовал, как Татищев с упоением двигается навстречу мерным толчкам, растягивая губы в улыбке. Уралов надавил сильнее, широкая ладонь полностью перекрыла обзор к шее, и в каком-то неверии он наблюдал за тем, как Юра прогнулся в спине и закатил глаза. Воздуха чертовски не хватало, и Татищев уже перестал понимать, всё ли ещё он находится здесь, или уже где-то там, во что Костя не верил. Чувств было слишком много; хотелось ощутить член глубже, хотелось притянуть Костю к себе и зацеловать его лицо, хотелось убрать руку от своего горла, но и одновременно с этим продлить момент удушающей боли. Воздуха, воздуха, воздуха так не хватало, и это было так… потрясающе.       Юра кончил с тихим хрипом и скрещенными за спиной Кости ногами. Уралов убрал руку с горла за секунду до этого, сцеловывая с мокрых щек слёзы, которые в какой-то момент полились безостановочно. Татищев обвил руками его шею, прижимая к себе и часто дыша. В глазах взрывались белые фейверки на чёрном фоне, казалось, что воздух стал эндорфином, который в эту секунду ввели огромной дозой внутривенно. Юра не знал, что такое многообразие эмоций в принципе можно ощущать. Пряча лицо в Костином плече, Татищев, отвлекаясь от боли в горле и прочего букета чувств, осознал, что по ногам стекает сперма.        — Прости, — услышал Юра хриплый шепот около уха, после чего его поцеловали в шею. Очевидно, Костя извинялся не за то, что кончил. Но Юра уже с трудом открывал рот, поэтому обессиленно покивал, закрывая глаза.       

***

       — Еба-ать-копать…        Юра стоял у зеркала уже минуту, осматривая свою шею. И, честно, это пиздец какой-то был, а не шея. Она была синюшной, с красными отметинами засосов и лишь мелкими вкраплениями нормальной кожи.        — Нормально ты меня… — Татищев прикоснулся к чётким следам от пальцев, но тут же убрал руку.        Костя виновато посмотрел на Юру, слегка приподняв уголки губ.        — Прости.        — Да хорош извиняться, Кать! Это было охуенно, — восхищенно воскликнул Юра, обернувшись к Косте. Тот сидел за столом, медленно помешивая кофе ложкой.        Татищев, пританцовывая, подлетел к нему, обхватив голову руками и громко чмокнув в макушку. — Лучше этой ночи только завтрашняя.       — Какая завтрашняя? — недовольно пробормотал Костя. — Следующий раз только в следующем столетии.        — Вот так и становись пидарасом, — Юра, приметив коробку с печеньем, попытался плюхнуться на место рядом с Ураловым, но почти моментально встал, выругавшись. Костя усмехнулся.        — Как придумаешь отговорку по поводу синяков, тогда поговорим.        — Зачем придумывать? Буду ходить с этой штукой… — Юра задумался. — С… не знаю как называется, собакам надевают штуку под конус. Типа спутниковой антенны.        — Защитный воротник.        — Да, воротник, — кивнул Татищев. — Как идейка?        — Как станешь собакой, так и надевай.        — Сам меня сучкой называл, а теперь я вдруг не собака, — хохотнул Юра, оперевшись рукой о стол.        Костя улыбнулся. Стоило признать, ночь ему тоже понравилась. Если бы у него в голове не было привычного голоса совести, то он бы и сейчас был не прочь повторить.        Но у Кости мало того, что была совесть, так он ещё и был счастливым обладателем глаз. И Юра выглядел как жертва насилия, которая кое-как вырвалась из плена тирана (он всегда так выглядел, но в этот раз уж совсем явно). Он уже молчал о том, что Татищев был вообще в одной Костиной футболке и трусах, потому что вчера Уралов в порыве любви расхреначил ему рубашку. Не звучало как порыв любви, учитывая контекст и внешний вид Юры.        Татищев будто подгадывал, когда Костя начинал впадать в пучину раздумий, поэтому положил свою голову на его плечо, обняв.        — Было охуенно, Катюш, — Костя посмотрел в зеркало, стоящее напротив них. Вполне себе милая картина. Уралов уже устал придумывать причины, по которым Юрины права могут быть ущемлены. Может, стоило бы просто смириться с тем, что бывают такие люди с такими закидонами. Нужно дать себе расслабиться.        Юра мягко огладил Костины плечи.        — Я что-нибудь придумаю с антенной для собак.        — Воротником, Юр.        — Да, воротником.