Deep Blue

      Смахнув влажной тряпкой пыль со светлой полки, Зеницу вновь принялся составлять туда рамки, статуэтки и прочие яркие безделушки. По некоторым, особо сильно запылившимся, он на всякий случай проходился тряпкой, разглядывая мелкие детали. Статуэтка танцующей хулу женщины – кажется, она была привезена с Гавайев: где-то в дальней комнате на стене висела укулеле, родом оттуда же. Рядом стояло какое-то разноцветное коралловое нечто непонятной формы, похожее на щупальца чудища, привезенное с Самоанских островов. Тут же около шкафа со всеми этими странностями висели три деревянные маски из ЮАР, разукрашенные разными цветами, преимущественно черным, красным и коричневым. Если парню приходилось проходить мимо них, он всегда старался не смотреть в эти разрисованные лица, сохраняющие странные, немного пугающие выражения. Поэтому он завлекал себя рассматриванием фотографий, которых на каждой полке было выставлено множество – по три, по четыре рамки на одном ярусе. Все снимки были словно вырезками из журналов: яркие, сочные краски неба, лазурное или насыщенно-синее море, солнце, золотистые или белые пески, иногда высокие пальмы – глядя на них, даже становилось немного жарко. Особенно когда Зеницу принимался разглядывать главного героя фото. Узуй везде был безукоризненно прекрасен: вот он топлес держал в двух руках здоровенную рыбину на Фиш Хук, белозубо улыбаясь, вот стоял возле старого деревянного каноэ в Оаху, в обнимку с черно-желтой доской в Блэкс-Бич, на пустынном берегу в Бодега-Бей, в море на Фуэртевентуре. Когда-то для Агацумы все эти названия были подборкой неизвестных слов: он с упоением слушал, как вернувшийся из очередной поездки Тенген лениво рассказывал о месте своего путешествия. Теперь мальчишка знал каждое название, мог безошибочно определить место по снимкам, сделанным самим Узуем. На яхте в Хансбае, с доской на Канарах, на пляже Кондадо, снова с доской на Санта-Катарине, на Таваруа… С каждой фотографии он улыбался, выглядел очень собой довольным, счастливым. Почему-то Зеницу очень живо представлял себе, что после сделанного снимка Тенген весело смеялся, махал рукой и по горячему песку уходил в сторону моря, плотно держа под мышкой доску. Последний снимок лежал на полке неоформленным, перевернутым лицевой стороной вниз и был подписан синим маркером на обороте: Индиан-Харбор-Бич, август, семнадцатый год.       Теперь доска как вычурный трофей стояла в углу квартиры, ловя на себе косые взгляды ее обитателей. Агацума подходил к ней только во время уборки: с каким-то потаенным страхом касался слегка шероховатой поверхности, оглядывая серфборд целиком, быстро протирал и уходил, отгоняя прочь лезущие в голову навязчивые мысли. Каждый раз воображение рисовало ему такие кошмарные образы, что руки начинали мелко дрожать. А еще становилось больно смотреть на Узуя – парень боролся с желанием ринуться к нему, заботливо обнять и начать шептать что-то успокаивающее. Однако он лучше кого бы то ни было знал, что делать этого не стоит.       Приходя в эту квартиру, Зеницу изо дня в день вынужден был следить за тем, что он говорил, как себя вел, думать над каждым словом, чтобы невольно не задеть Тенгена пустяковой болтовней. И если раньше они могли без умолку смеяться, подзуживать друг друга, то теперь все их общение сводилось к тяжелому молчанию или коротким напряженным разговорам. Продолжая надеяться непонятно, на что, Агацума спешил сюда каждый день и снова с трудом переводил дыхание при виде недвижимо сидящего напротив телевизора мужчины, даже не смотрящего в его сторону. «Погляди-ка, кто пришел! Желторотый цыпленок!» – бывало раньше смеялся Тенген, открывая перед ним двери, и сразу же ласково трепал по волосам, вгоняя парнишку в краску. Зеницу ругался, показывал ему язык, нехотя пытаясь убрать большую гладящую его ладонь. Если бы только тогда он знал, что уже спустя год будет скучать по всем этим несерьезным обзывательствам и шуткам…       – Узуй-сан, я останусь у тебя сегодня снова? Мне не успеть на последний поезд, – в привычной извиняющейся манере спросил Агацума, когда они ужинали вместе. Без особого аппетита ковыряющийся в тарелке мужчина даже не поднял на него глаза. Его палочки неприятно скребли по керамике – от этого отвратительного звука хотелось плотно зажать уши, однако Зеницу старательно продолжал игнорировать раздражитель. – Узуй-сан, я хочу остаться… Ты разрешишь?..       – Зачем спрашиваешь, – безо всяких эмоций произнес тот. Их взгляды наконец-то встретились. Агацума вздрогнул, заметив, что красивые черты лица постепенно начинало искажать нарастающее раздражение. В такие моменты парень не знал, что делать: если он продолжал говорить, Тенген раздражался от «тупой болтовни», если молчал, то тот придумывал бог весть какие причины этому молчанию и раздражался от этого, а если Зеницу уходил, то мужчина бросал ему вслед что-то вроде «не можешь находиться со мной в одном помещении, лучше вообще не приходи». Любой исход приводил к ссоре, от которой расстроенный парень закрывался в ванной, включая воду, чтобы заглушить тихие всхлипы. Он был слишком эмоционален. А выдержать весь яд, которым щедро поливал его Узуй во время ссор, и остаться спокойным было практически невозможно. – Боишься создать мне блестящие неудобства? Знаешь, все эти неудобства уже как год с лишним меня не пугают. Я привык к ним. К неудобствам.       – Я-я лягу в гостиной, хорошо? – постарался сменить тему Агацума, однако собеседник вдруг резко поднялся из-за стола и, с ожесточением бросив палочки, вышел, слегка прихрамывая на одну ногу. Громко хлопнула дверь в дальнюю комнату, а Зеницу склонился над своей тарелкой, закусив губу и сдерживая слезы. Снова после ужина он должен будет включить в гостиной телевизор и зарыться в подушки, чтобы Узуй не услышал его всхлипы. Он бы мог, мог помочь Тенгену, сделать его жизнь чуточку легче и, может быть, даже чуточку ярче – он бы многое взял на себя, сделал бы все, чтобы ему стало лучше… Если бы только Тенген позволил.       Перед ним снова простирался насыщенно-голубой пейзаж – море переливалось до самого горизонта, сливаясь с небом. Облака сползали с небосвода на бликующую поверхность и дрожали на ней легкой рябью. Людей на пляже практически не было, над водой круто пикировали чайки, иногда рассекая гладь всплесками. Ступни согревал горячий белый песок, а слух ласкал шум лижущих берег волн. Его доска снова была с ним: он крепко сжимал ее нагревшуюся поверхность двумя руками.       У побережья океана был голос – Узуй мог поручиться за это. Потому что каждый раз, когда он с доской стоял на берегу, вглядываясь в лазурную даль, океан звал его. После горячего песка коснуться воды, почувствовать, как волна щекочет ноги – все равно, что очутиться в раю. Морской берег – земной рай.       Он греб руками, ощущая, как благодатное солнце грело спину. На нагретой доске прохладные капли щекотали грудь и живот. Впереди было только чистое небо и стремящиеся ему навстречу пенящиеся волны, желающие оттолкнуть его серфборд обратно на берег, подальше от необъятных просторов океана. Вот только он прилетел сюда не для того, чтобы греться на песке и плескаться на береговой линии. Волна пронеслась над головой, и мужчина вновь всплыл на поверхность, устремляясь дальше. Сегодняшний день прекрасно подходил для соревнований с ветром и волнами. И вот он уже выпрямился в полный рост, ступнями ощущая нагретую поверхность доски. Песчаный берег смотрел на него.       Потом был стремительный удар. Он через голову полетел в воду, прямо с ложбины волны, лодыжкой больно ударяясь об доску. Лиш на его ноге порвался. Сверху его прибило потоком гребня, Узуй не мог всплыть: его снова и снова накрывало волной, как только он пытался пробраться к поверхности. В момент, когда у него все-таки получилось прорваться и вдохнуть кислород, в лицо прямо по носу его ударил собственный серфборд – от этого у Тенгена перед глазами все побелело. Нос разрывался адской болью: понять, что из него течет, кровь или вода, мужчина уже никак не мог. И тут его накрыло новой волной, снова утаскивая на дно. Несвойственное ему состояние паники нашло практически мгновенно. Лицо от удара горело, а сам нос онемел. Узуй глотал воду, пытаясь сообразить, в какую сторону плыть, что ему делать. Ясность мыслей все-таки через какое-то время вернулась к нему: он принялся грести по течению и всплыл на поверхность, в этот раз предусмотрительно обратившись к волне спиной. Берег виднелся впереди, волны по-прежнему все до единой стремились к нему. Тенген, отдышавшись, тоже начал плыть к нему навстречу, но местонахождение собственной доски никак не давало ему покоя. И он принялся суматошно оглядываться по сторонам в поисках ее.       Все, что он успел сделать, увидев здоровенный темно-серый плавник, разрезающий волны и несущийся к нему, это по инерции выставить левую руку. Ножи сомкнулись на его предплечье, в грудь ударилось что-то здоровое и твердое, и, когда в воде, открыв глаза, он прямо перед собой увидел большие жаберные щели, у него внутри провалилось сердце. От боли чуть не помутился рассудок – рука застряла, и то, как суматошно тянул ее Узуй, чувствуя, что кожу будто режут консервными ножами, совершенно не помогало ее освободить. Перед глазами расплывалась кровь. Ничего не соображая от сумасшедшей боли, мужчина суматошно принялся бить рыбу по голове свободной рукой, дергаясь, пытаясь как-нибудь извернуться и пнуть ее. Как ему удалось вырвать разорванную руку из гигантской пасти, Тенген так и не понял – он осознал, что происходит, только когда вынырнул на поверхность и что есть сил поплыл к берегу, крича от боли и захлебываясь соленой водой. Любимая доска уже давно была забыта им: он суматошно греб руками и ногами, не обращая внимания на горящую от боли руку. Когда ноги почувствовали дно, мужчина, приободрившись, ускорился – навстречу уже бежали люди с берега, крича ему что-то на английском. На свою беду он уже обрадовался спасению, как тяжелый толчок сбил его с ног – конвейерные ножи вонзились в его правое бедро, и он шлепнулся в воду. И за вспышкой боли наступила темнота.       Потом был окровавленный песчаный берег, болтающееся изорванное запястье, облепленное кровавым песком, суетившиеся люди, темнота, машина неотложной помощи, снова темнота, реанимация. Врач местной больницы со скорбным выражением лица на английском описывал ему полученные повреждения, а он смотрел на свою руку и не мог преодолеть состояние шока. Ужаса. Вместо руки, его аккуратных пальцев с идеальным маникюром, был кусок бинтов и ваты.       – Что вы сделали с моей рукой?.. – сорвавшимся голосом проговорил он и медленно перевел взгляд на врача. Тот снова начал что-то объяснять ему, и из его слов Узуй понял только «мне очень жаль», «предотвратить заражение крови», «нельзя восстановить», «мы зашили ваше бедро» – больше он не вслушивался. Он смотрел на обрубок своей руки и чувствовал, что на него накатывает истерика. – Моя рука! Что вы сделали с моей рукой?! Вы отрезали мне руку! Вы изуродовали мое тело – мою руку! Что это такое?!       – Узуй-сан, проснись! Проснись же! – чьи-то теплые ладони тормошили его, расталкивая, и он, вскрикнув, подскочил на постели. От неожиданности Агацума чуть не свалился с чужой кровати на пол, но потом снова потянулся к мужчине, плача, обнимая его и поглаживая по спине. – Все хорошо, Узуй-сан! Все хорошо! Ты не там, ты дома! Бревард далеко, и пляж далеко! Видишь? Это постель! М-мягкая теплая постель! Ложись, Узуй-сан!       – Они отрезали мне руку! Зеницу, они меня изуродовали! Зеницу!.. – запинаясь, подрагивающим голосом говорил мужчина, стараясь вывернуться из чужих объятий, чтобы показать Агацуме ампутированную руку. Парнишка прижимал его к себе все сильнее, мотая головой и глотая слезы.       – Не изуродовали! Ты все тот же! Самый сильный и смелый – ты столько преодолел!       – Я н-никогда больше туда не поеду! Не поеду!..       – Да-да! Я тебя туда больше не отпущу! Никуда не отпущу! Ты со мной, Узуй-сан, все хорошо! Успокаивайся, – покрывая поцелуями его лицо, шептал Агацума, гладя его по голове, пропуская сквозь пальцы выкрашенные в пепельный пряди. Тенгена било крупной дрожью: он цеплялся за парня так, как если бы тонул в воде. А тот, хотя эти объятия и причиняли ему боль, даже не думал его отталкивать. Дрожащими, влажными от слез губами Зеницу целовал тяжело дышащего Узуя, ошалело вглядывающегося в него. – Я рядом с тобой, слышишь? Я тебе во всем помогу. Т-только не отталкивай меня…       – Зеницу, моя рука…       – С ней все хорошо. Разве ты не видишь?       – Нет, она!..       – Все хорошо. Ты просто невнимательно смотришь. С ней все хорошо, хорошо…       – Да, вижу…       Не переставая гладить его плечи, нашептывая, что все хорошо и что он никогда его не оставит, Агацума спустился поцелуями на крепкую грудь мужчины, иногда украдкой посматривая на Тенгена, чтобы видеть его реакцию. Эти суматошные ласки окончательно привели того в чувства, успокоив, и он оживился, вернув себе самообладание. Его широкая ладонь скользила по худой спине парня, заставляя Зеницу крепче прижиматься к нему. Приснившийся кошмар отходил на второй план, плеск волн, шумевший в ушах, постепенно приглушался. И спустя несколько минут Узуй уже опрокинул блондина на кровать, вовсю целуя его, исследуя каждый сантиметр чужой кожи, а Агацума с готовностью раскрывался ему навстречу, за шею притягивая ниже к себе, ласково очерчивая его мышцы подушечками пальцев. Им обоим уже ни до чего не было дела: они ласкали друг друга, стараясь найти новые точки удовольствия. Зеницу даже сам не понял, когда он успел крепко ухватиться за подтянутые ягодицы, а потом, опустившись лицом на уровне чужих бедер, начать ублажать ртом стоявший член. Наслаждаясь каждым его действиям, Узуй не остановил его, когда тот начал вылизывать зарубцевавшиеся шрамы на его бедре в виде огромного полукруглого укуса.       Собственная рука уже нисколько не волновала: отсутствие кисти никак не мешало ему с упоением слушать стоны Агацумы, крепко держащегося за изголовье кровати и прогибающегося в спине. И тем более это не мешало с размаху припечатываться бедрами к его красным от шлепков ягодицам, как можно глубже вталкивая в него свой член. Зеницу не сдерживался, стонал во все горло и бедрами подавался назад, насаживаясь самостоятельно, не дожидаясь очередного толчка, а Тенген за это только награждал его очередным звонким шлепком по ягодицам, усмехаясь его нетерпеливости. Он несколько раз садил парня сверху на себя, открывая себе возможность смотреть на его смущенное выражение лица, на то, как Агацума кусал собственные пальцы, безостановочно опускаясь на чужой член.       А потом Узуй, заходясь стонами в унисон с Агацумой, излился внутрь упавшего ему на грудь, полностью обессилевшего парня, и сбивчиво прошептал что-то. Зеницу замер, округлив глаза от неожиданности: ему вдруг показалось, что Тенген произнес нечто странное. «Я люблю тебя». С трудом встав с чужой груди и вытащив обмякший член из своего нутра, он лег рядом с мужчиной, обнимая его покалеченную руку, прижимаясь щекой к плечу. Переспрашивать Зеницу не стал – лишь притиснулся к Узую ближе и еле заметно улыбнулся, вполголоса проговорив:       – Я люблю тебя, Узуй-сан. И ты от меня никуда не денешься.       Оставив на расстеленном пляжном покрывале фрукты и приготовленные сэндвичи, все еще опасаясь, что осторожно нарезанный хлеб сдует в песок порывом ветра, Зеницу направился в сторону моря. Берег омывался лазурными волнами, а белая пена добиралась почти до самой доски, воткнутой в песок. Молча подойдя к стоявшему и неотрывно смотрящему в сторону бескрайнего океанского простора Тенгену, Агацума осторожно обнял его за пояс, тесно прижимаясь.       – Хочешь поесть немного перед заплывом? – заботливо спросил он, гладя чужой бок и чувствуя, как нагрелась под солнцем кожа. Узуй, обернувшись на него, явил ему свою ослепительную улыбку, указательным пальцем ткнув вздернутый кончик носа своего возлюбленного.       – На полный желудок не плавают: я же блестяще пойду ко дну, – и тут же ласково поцеловал блондинистую макушку, как бы случайно хлопнув парня чуть ниже поясницы. На это Зеницу лишь легонько ущипнул его в ответ и перевел взгляд на голубеющий горизонт. Заметив, куда он смотрит, Тенген наклонился к нему, оставляя смазанный поцелуй на щеке. – Может, прокатить тебя, м? Это будет блестяще! Хотя я совсем забыл купить тебе нарукавники и детский плавательный жи…       – Спасибо, я умею плавать, – перебил его парень, после чего замолчал. Они какое-то время просто обнимались на берегу, шепча друг другу какие-то нежности, очередные признания в любви, перерастающие в шуточные споры на тему, кто кого любит больше. А потом Зеницу погладил его по левому плечу, осмотрев руку, и перевел взгляд на греющийся на солнце серфборд, шумно выдохнув. – Индиан-Харбор-Бич… Ты точно уверен?       – Да, – Узуй ласково поцеловал его в уголок губ в подтверждение своих слов и вытащил доску из песка, зажимая ее под мышкой. – Ты со мной, и я поймаю самую блестящую волну во Флориде. Только не своди с меня глаз, Зеницу.