Вы не поймете

Он делает музыку в наушниках потише, напряжённо вслушиваясь в звуки на лестничной клетке. Сколько они уже стучат так в его дверь? Младшие зовут его по имени и без конца звонят на телефон. Кажется, уже в двадцатый раз, но он упорно не берёт трубку. Пусть думают, что он спит. Или умер. Ему всё равно. Да, друзья любят его и хотят, как лучше, но помочь ему сейчас не смогут ни они ни он сам. Ведь как помочь, если он сам себя не понимает? Тэхён с Чимином, наконец, уходят, о чем-то громко и нервно переговариваясь, и слушая эхо их отдаляющихся шагов, Юнги облегченно вздыхает. Он уже трое суток не выходит из съёмной квартиры, наглухо заперев двери, не отвечает на звонки, не проверяет мессенджеры. Ему необходимо справиться с этой чёртовой болью самостоятельно. Он должен это сделать или хотя бы постараться, ведь иначе ему конец. Парень смотрит в верхний угол покрытого трещинами дисплея и с равнодушием осознаёт, что давно не следит ни за временем, ни за тем, какое на дворе число. Чувствуя лёгкий укол совести, он делает пару глубоких вздохов, чтобы собраться, и набирает номер матери. Взволнованный голос на том конце отвечает после первого же гудка. — Юнги, сынок, у тебя всё хорошо? Наконец-то ты позвонил, я страшно беспокоилась! Он клеит на лицо пластмассовую улыбку и отвечает самым беззаботным тоном, который может себе позволить в своём нынешнем состоянии. — Здравствуй, мама, — говорит он, и кажется, у него даже получается изобразить оттенок веселья в голосе, — У меня всё очень хорошо. Как дела у вас? Юнги почти не вслушивается в монотонное бормотание матери. Он прижимает трубку к груди, чтобы она не слышала его сбитое от раздражения дыхание. Долго он не протянет. Даже недолго не протянет. Нет, парня раздражает не его недалекая мать, не ее однообразные монологи о смертельно скучной бытовой суете. Юнги раздражает он сам. Он хочет, безумно хочет выговориться кому-нибудь о том, что с ним творится. Хоть кому-нибудь. Маме, например. Но подавляя в себе это невыразимо глупое желание вместе с подступившими к горлу слезами, он просто молчит, уставившись в пустоту. Потому что мать не поймёт. На заднем фоне он слышит голос отца и невольно напрягается. — Болтаешь со своим никчёмным сыночком? -громко произносит грубый мужской голос, — Лучше скажи ему, чтобы поднял свой зад и пошёл работать, как все нормальные люди. Мы вкалываем, как ишаки, а твой придурок только умеет, что страдать х… Угораздило же меня заделать такого ублюдка! -злобно выплёвывает он вперемешку с матом. Юнги прерывает звонок и устремляет беспомощный взгляд в серый потолок. Как будто тот сможет дать ему какие-то ответы. Как выбраться из этого бесконечного лабиринта смертельной депрессии, которая засасывает всё глубже день за днём? Как себя спасти? Сам он не знает, не знает, похоже, и потолок. Родители и представить не могут, какая страшная бездна разверзлась в душе их сына. И он даже не станет пытаться объяснять, как не станет и оправдываться. Они просто не поймут. Юнги и сам прекрасно понимает, что найти подработку сейчас для него — дело наибольшей важности. Но что поделать, если на это абсолютно нет никаких сил, ни физических, ни моральных? Он выжат, полужив. Ну и как ему прикажете с таким собой поступить? Поднимаясь с измятой постели, парень потирает залежанные бока, и оглядывает полумрак комнаты. Тяжёлая голова гудит от хронической бессонницы и мрачных мыслей, и неуверенной походкой Юнги плетётся в ванную, жмурясь от непривычно яркого света. Он брезгливо смотрит на своё отражение в мутной глади зеркала, упираясь ладонями в грязную сколотую раковину. Эти лоснящиеся жиром тёмные волосы, эти застывшие глаза на осунувшемся бледном лице, эта обвисшая несвежая футболка на острых плечах — он ненавидит это всё. Сам себя ненавидит. Ещё не умер, но уже не жив. И как теперь вернуться к нормальной жизни? А надо ли? Юнги спускается вниз в заплеванном дребезжащим лифте и выходит во двор, вдыхая свежий холодный воздух впалой грудью. Слабые пальцы чиркают зажигалкой, и подпалив шипящий кончик сигареты, парень шумно затягивается. Он мог бы протянуть ещё пару дней на одних воде и честном слове, но истощенное тело уже понемногу перестаёт его слушаться, и Юнги достаёт из кармана телефон, проверяя мобильный банк. Он думает пару секунд и открывает приложение доставки продуктов: если сейчас он хотя бы что-нибудь не съест, завтра точно не встанет на ноги. Первым делом в корзину для покупок отправляется газировка, потому что он нестерпимо хочет пить. Он также заказывает пару быстрорастворимых пустяков и мороженое. Да, мороженого ему хочется сейчас больше всего на свете. И дело не во вкусовых предпочтениях, просто он робко надеется, что им получится хоть ненадолго остудить нестерпимый жар в левой части груди. Заказ обещают привезти через двадцать минут. Юнги поднимается в квартиру. За это время он успевает помыться и подстричь подросшие ногти. Не то, чтобы его это сейчас волновало. Просто привычка. Наконец, на дисплее высвечивается уведомление о прибытии курьера. Хватая куртку, парень быстрым шагом идёт к лифту. Он ждёт пару минут, но не дождавшись, гневно ударяет ногой в деревянные створки и бежит вниз по ступенькам. Курьер недоволен тем, что пришлось ждать на улице. Он выжидающе смотрит на Юнги и раздражённо уходит без чаевых, на прощание одаривая его полным презрения взглядом. Юнги выдыхает облако едкого дыма. Денег на карте почти не осталось, а скудная университетская стипендия ещё не скоро. И кажется, его скоро лишат и этих жалких крошек, потому что на учёбу он в последнее время откровенно забил, как и на всё остальное в своей жизни. Вдобавок ко всему приближалась дата оплаты квартиры за следующий месяц, и платить, конечно, Юнги было нечем. Бросая зажигалку в пачку с сигаретами, он видит, что последних у него осталось всего две штуки. Значит, придётся завтра идти в магазин, видеть других людей, возможно, что-то им отвечать и снова тратить и без того угасающие силы. Чонгук звонит в третьем часу ночи. В Германии примерно восемь вечера, должно быть захотел поболтать по пути с работы домой. Юнги хмуро косится на трубку, но не ответить лучшему другу он не может: они итак не общаются по целым месяцам. -Ты спал? -слышится весело. Юнги устало опускает веки. Как же ему не хватало этого беззаботного голоса. С Чонгуком можно на целых несколько минут забыть о своей ничтожности. — Я никогда не сплю, -угрюмо. — Снова мучают кошмары? — Постоянно. Они ещё о чём-то говорят недолго. Точнее, говорит один, а Юнги его молча слушает. Именно слушает, потому что Чонгук — единственный, общение с кем не давит на его плечи. Но даже он, его лучший друг, ничего не знает. Даже не догадывается. Юнги мог бы сильно постараться и объяснить, а тот бы честно постарался понять, но нет. Он не поймёт. Кутаясь получше в куртку, чтобы спасти худое тело от пронизывающего ветра, Юнги возвращается из магазина с новой пачкой сигарет в кармане. Из тёмного подъезда выходит человек, преграждая ему путь, и парень невольно поднимает голову. Чимин смотрит на него долгим пристальным взглядом, полным беспокойства и обиды. — Как тебе не стыдно, Хён? Чем я заслужил, чтобы ты меня так избегал? После короткого разговора Чимин ждёт его внизу, прогуливаясь туда-сюда перед подъездом и потягивая сигарету. Старший даже не пригласил его в дом, но волновало Чимина сейчас не это. Что-то странное происходило с его другом, и он не знал, как помочь. Он мог бы просто быть рядом, выслушать, но Юнги ведь не позволял. Честно говоря, Чимин был в шоке от того, каким застал своего Хёна. Тот сильно похудел и был похож скорее на призрака, нежели на живого человека. Юнги быстро оделся и выскочил на улицу. Чимин кивнул ему, и они зашагали рядом. Он не знал, как и зачем согласился пойти на эту вечеринку. Наверное, ему правда просто стало стыдно перед младшим, ведь он ни в чем не был виноват, и Юнги согласился на его уговоры немного развлечься. И надо сказать, не пожалел. Атмосфера была на удивление дружелюбной и Юнги даже позволил себе расслабиться и вытянуть пару косяков. Всё шло нормально. До тех пор пока не появился он. Юнги сидел у окна, распивая уже четвёртую бутылку пива. Усталость и недоедание сделали свое дело, и он быстро опьянел. Выкуренная травка только усилила этот эффект. Он даже не повернул голову, когда на его плечо опустилась рука, потому что ему было всё равно, кто его трогал. Главное, чтобы не лезли в душу. — Давно не виделись, дружище -сказал до боли знакомый голос, и Юнги понял, что пропал. Руки на плече уже не было, но кожу на месте прикосновения, буквально прожгло, покрывая невидимыми волдырями. Кожу, мышцы, внутренние органы и роговицу глаз. Потому что перед Юнги стоял, улыбаясь своей глупой зубастой улыбкой, Хосок. Юнги едва не слетел с подоконника, поднимаясь. Он почувствовал приступ сильной тошноты, грудь сжал невидимый стальной обруч, язык в прямом смысле отнялся. Остатки сознания были ничтожно малы, Юнги не особо соображал, что именно с ним делают, когда Хосок потянул его за руку танцевать. Затуманенным взглядом Юнги видел перед собой его нескладное с виду, но такое послушное и гибкое в танце тело, и смотрел столько, сколько мог себе позволить, прежде чем окончательно сойти с ума. Но длилось это недолго, потому что очередное прикосновение Хосока привело Юнги в чувство. Он с силой отбросил от себя чужие руки и пулей вылетел в коридор, поспешно обуваясь, чтобы сбежать прочь от проклятой квартиры и проклятого Хосока. Который, однако, быстро нагнал его в дверях и со злостью впечатал в стену, прижимая его собой и заставляя лёгкие Юнги нещадно плавиться. — Снова сбегаешь? — кричал Хосок, — Что вообще с тобой происходит, Юнги?! — он почти касался его лица, — Посмотри, во что ты превратился! Избегаешь меня, словно врага, не отвечаешь на звонки… В чем твоя проблема? Ты знаешь, что я помог бы. Или хотя бы выслушал. Я же твой друг! Наркотики, долги — плевать, мы бы справились со всем! Почему ты молчишь? Ответь мне, в чем?! В чем дело?! Просто скажи, просто объясни мне, и я пойму!!! Юнги через силу посмотрел в его глаза и тихо ответил: — Ты не поймёшь. И оттолкнув Хосока, вышел за порог. Он переполнен радостью и болью одновременно, радостью встречи и болью расставания. Сейчас он добредет до дома, сядет за обшарпанный стол, и выплеснет на бумагу всё, что внутри, заедая тем самым свой духовный голод. И может, эта песня станет его спасением, лотерейным билетом в лучшую жизнь. А может, она будет последним криком отчаяния, и он больше никогда ничего не напишет. Он ещё не знает, выберется ли, будет ли блистать или сопьется и покончит с собой. Всё может быть. Прикосновения ещё отдаются пламенем в каждой клеточке его тела, и он невольно улыбается, заставляя прохожих удивлённо оглядываться на странного парня. Они не поймут его. Никто не поймёт.