Пластиковые воспоминания

Это моя история А точнее, история о том Как кардинально изменилась моя жизнь после того, как мы переехали. Она к сожалению, не начинается с банального утра, когда мама с нижнего этажа кричит, что завтрак готов, а папа уже сидит за столом и читает газету, как это обычно бывает. Она не начинается с того, что я просыпаюсь утром, от того, что лучи солнца освещают каждый темный уголок моей комнаты, а старший брат сидит на краю моей кровати с подносом в руках. И нет, она не начинает с того, что мы все вместе едем в школу, не опаздывая не на минуту. Нет. И на то есть свои причины. Во-первых, у меня нет ни брата, ни мамы. Есть младшая сестра, которая не принесет завтрак в постель, а скорее сама его съест. И есть тетя Джейн, которая, как мне кажется, не имеет ни малейшего понятия значения слов «отдых и сон». Сколько себя помню и сколько о ней рассказывала мама, Джейн всегда была трудоголиком, нежели ее сестра. Конечно, бывают у неё бывают выходные, когда она встает позже нас, и завтрак приходится делать мне, но эти дни настолько редки, что я их не помню. И в какой-то степени я ее понимаю, ведь ее работа того требует. Но помимо своих дел, которые требуют много времени и труда, Джейн всегда успевает быть для нас папой и мамой одновременно. Отца, который бы подставил свое плечо в трудную минуту, у нас тоже нет. Этот мужчина бросил нас, свою семью, когда Агнесс, только родилась. Мне было шесть и я отчетливо помню тот день, как вчера. Как они с мамой о чем-то очень долго ругались и кричали в соседней комнате. Помню, как он вышел с большой сумкой и тяжело вздохнув, потёр переносицу и пробурчал что-то под нос. Помню, как крепко обнимала его и просила не уходить, но он успокоил меня, сказав, что скоро вернётся и протянул мне небольшую упаковку мармелада и поцеловал в лоб, а затем просто закрыл за собой дверь. Помню, каждый день отсчитывала по одному мармеладному мишке из упаковки, напоминающих мне об его поступке. Мне было шесть и в тот день я возненавидела свой любимый мармелад. Помню, как долго плакала и звала его каждую ночь. Мне было шесть и в тот день я последний раз видела своего отца. И только спустя несколько лет мне стала известна причина его ухода. Как оказалось, все эти годы у отца была вторая семья помимо нас, о которой, мы, конечно, не знали. А узнали мы все благодаря случайно найденным мамой в его телефоне фотографий с белокурой женщиной и щупленьким сынишкой. Мальчишка сидел на шее отца с рожком мороженого в руках и улыбался во все зубы, слева от них стояла женщина средних лет с длинными золотистыми волосами, собранными в хвост и обнимала отца под плечо, слегка приподнимая уголки губ. Они выглядели, как счастливая семья, но когда эта несчастная фотография была обнаружена, в нашей когда-то дружной семье наступила смута. Мне было двенадцать и в тот день я возненавидела своего отца. Но, это был его и только его выбор, поэтому всю свою осознанную жизнь без него я считала вполне нормальной и комфортной. Маму терять было намного больнее, чем отца. Это случилось ровно четыре года назад. Именно в этот день, я лишилась самого близкого мне человека. Тогда я была на ночевке у своей подруги Элис, но мы по глупости что-то не поделили и сильно поссорились. Я позвонила маме и попросила меня забрать, сказав, что очень хочу домой и мне тут не нравится. Миссис Оллон долго меня уговаривала остаться и просила не беспокоить маму в уже столь поздний час, но я ее не послушала. А зря. Единственное, что осталось это мимолетные отрывки воспоминаний той роковой ночи. Вспышка. Звонкий визг колёс и ослепляющий свет фар. Вспышка. Крик мамы. Нашу машину молниеносно сносит с обочины и переворачивает с ног на голову. Резкий запах бензина, чёрный дым окутал весь салон. Я ударяюсь головой о стекло и чувствую, как осколки впиваются в кожу. Ещё вспышка. Пытаюсь отстегнуть ремень безопасности и открыть дверь, но блокировка не работает. Я задыхаюсь, кричу маме, но не слышу ответа. Дым быстро проникает в легкие, тело постепенно расслабляется, глаза закрываются. Ещё одна вспышка. Я дышу. Слышу отголоски сирены. Тело снова становится неистово тяжелым. Открываю глаза и в ту же секунду жалею об этом. Осознание приходит в одну секунду, как замечаю чёрное полотно, которым накрывают ее. Боль, тоска, растерянность. Все чувства как будто перемешались, превратившись в один большой комок, который застрял в горле. Дыхание перехватывает, сердце замирает. Хочу кричать, но не могу, будто вырвали связки. Вспышка. Пытаюсь встать, но мне не дают врачи. Боль не чувствую, также как и ног. Помню, как толкнула врача в попытках подняться, но все тщетно. Не знаю, сколько я пролежала на снегу, но тело будто отказалось слушаться. На меня надевают кислородную маску, пока я пытаюсь сказать хоть слово. Становится хорошо. Прежняя лёгкость снова возвращается, я будто лежу не на кушетке, а на воздушном облаке. Я снова отключаюсь. С тех пор, почти каждый день мне снится один и тот же кошмар — авария. Ее уход оставил большой след не только в психическом плане, но и в жизни целом. Нет, я по-прежнему жила обычной жизнью, делала вид, что все в порядке каждый раз, когда речь заходила об этом, но каждый раз внутри меня бушевал ураган. У меня появилась фобия закрытых пространств, которую я всячески скрываю, чтобы не стать более уязвимой для других. Я пыталась найти утешение во многих занятиях, в том числе и рисование, и только здесь я нашла отдушину. Это хорошо успокаивало и отвлекало какое-то время, но потом меня накрывало новой волной с ног до головы. Хотелось кричать на весь мир о своей боли, рассказать всем, чтобы стало легче.
Каждую ночь я задавалась лишь одним вопросом: «Почему?», будто надеялась получить ответ. Хотелось уснуть, крепко, крепко и, проснувшись увидеть, что все это сон. И мне это просто приснилось. Но, возвращавшись в реальность, понимала, что потеряла. Мне хотелось хотя бы на минуту оказаться рядом с ней. Услышать ее звонкий смех, зарыться в ее золотисто-каштановые волосы и обнимаясь, лежать под одеялом. 
Что нужно сделать для того, чтобы время все- таки стало лучшим лекарством? Как залечить рану настолько, чтобы можно было жить дальше, не испытывая боли. Возможно, я просто не хотела и не хочу принимать такую реальность, хотя понимаю, что нужно жить дальше. Жить, ради жизни. Любить, ради любви. Но как — я не знаю и по сей день. Около месяца я провела в больнице на восстановлении. Сколько бы психологов я не проходила, я продолжала винить себя в произошедшем и это чувство постепенно съедало меня изнутри. Я перестала контролировать не только свои эмоции, но и навязчивые мысли, заполняющие мою голову. Ещё на два месяца меня закрыли из-за буйного поведения. Первую неделю я провела в обычной двухместной палате. Моей соседкой оказалась милая бабушка, которая каждый вечер рассказывала мне о своих внуках, пока я лежала под лекарствами. Но вскоре, после таких вспышек гнева и разбитого бабушкиного сервиса пришлось перевести в отдельную палату. Я долго не могла прийти в себя после лошадиной дозы успокоительного, а когда действие прекращалось, я начинала разбивать всю новую посуду, которую мне таскала тетя, переворачивать стол, рвать все свои тетради и сбрасывать шторы. Меня снова привязывали к кровати и напихивали успокоительными. Палата, в которую меня перевели, выглядела как обычная камера в тюрьме, за исключением решёток на окне, а если быть точнее — их отсутсвие. Шторы были чуть не пришиты к потолку, поэтому сорвать их, как бы я не пыталась, не могла, посуды и острых предметов не было, оставлять и приносить ее было запрещено, а стола и вовсе не было. Я чувствовала себя зверьком, запертым клетке, которую мне не разрешали покидать, за исключением общих прогулок по территории больницы. Похороны мне пришлось пропустить, и может, оно было и к лучшему не только для меня, но и для остальных присутствующих. Я не знала, что с Агнесс, но очень скучала по ней. За неё было больнее всего. Она толком не понимала, куда делись ее сестра и мама, и постоянно спрашивала, где мама и Джессика. Раскрывать жуткую правду о том, что мама погибла, а ее сестра лежит в психушке никто из нас не собирался, поэтому девочке поведали выдуманную историю о том, что мама уехала очень далеко по работе, а сестра в лагере. И никого не волновало, что трёхмесячный лагерь зимой это что-то из ряда выходящего за пределы логики. Но время шло, Агнесс росла также, как и ее любопытство. И чем старше она становилась, тем больше появлялось вопросов, и мы с тетей прекрасно понимали, что когда-нибудь сестра поймёт, что ни в какую командировку мама не уезжала. Поэтому спустя больше полугода мы поведали девочке страшную правду. Сказать что это ее травмировало это ничего не сказать вовсе. Но Агнесс, в отличие от меня, держалась крепко, будто она уже знала всю правду, но хотела это услышать от нас. — А маме там хорошо? — единственное, что спросила она. — Конечно, милая. О ней там позаботятся. —ответила Джейн, обняв ребёнка. — А я позабочусь о вас с Джессикой.