Не по-демонски

Morphin

— Adesto itaque, Dux invictissime, populo Dei contra irrumpentes spirituales nequitias, et fac victoriam*… Пожилой мужчина обхватывает себя руками, падая на колени и крупно дрожа. Его тело выламывается в пояснице под, кажется, невозможным углом, и из груди вырывается хриплый рык. Спортакус крестит одержимого и ловит себя на мысли, что это зрелище не вызывает у него страха или отвращения. Он… Привык. Сколько их было до этого — захваченных в цепи святого Слова, оглушённых знамением, бьющихся в агонии смертных тел? А сколько их ещё будет? — … Amen. Мужчина вздрагивает последний раз и падает — резко и неудобно, — словно игрушка с кончившимся заводом. Звуки? Тени? Ветер или дым? Это все спецэффекты ради зрелищности в кино. В реальности же он лишь может ощутить, как воздух становится менее плотным, а атрибуты веры перестают оттягивать руки, как если бы весили по десятку килограмм. Опрятная пухленькая старушка, до этого забившаяся в угол, бросается к мужу, и Спортакус помогает ей уложить его как следует, подложив под голову подушку. Женщина что-то лепечет, но экзорцист не слышит, лишь с облегчением выдыхая, когда прощупывает чуть замедленных, но четкий пульс на запястье. Они прощаются через полчаса — мужчина уже ругается по телефону с администрацией больницы, пытаясь записаться на обследование, а хозяйка дома, строго пресекая любые попытки возразить, всучает священнику кулёк с яблочным пирогом. — Вы не взяли денег, святой отец, так возьмите хотя бы мою стряпню. Без лишнего хвастовства уверяю Вас — она действительно неплоха, хоть и не может быть столь же ценной, как жизнь моего мужа. — Я помогаю безвозмездно. В этих ужасах нет вашей вины, а потому нет и необходимости в искуплении или плате. — А если бы была? Спортакус мотает головой. — Искупление вины — это Ваше решение перед Господом, а не передо мной. Я лишь помогу и направлю, чтобы у Вас был шанс. Хозяйка вздыхает и уверенно оставляет кулёк в руках спасителя. — Тогда просто примите в подарок. Подарки — это тоже безвозмездно. Он видит его почти у самых городских ворот. За столько лет отличить в толпе порождения Ада уже не составляет труда. Но сейчас… Кто ты, наглец, заявившийся в город, где есть экзорцисты, и даже не скрывающий свою суть? Спортакус останавливается в трёх метрах, осматривая врага. Которому словно бы абсолютно все равно на человека в сутане, от которого за километр можно почувствовать силу использованного Слова. Он… Ровняет кусты роз, состригая сухие бутоны садовыми ножницами. Высокий, худой, в мешковатой одежде неярких оттенков, которая создаёт его образу какую-то подчеркнутую хрупкость, резко контрастирующую с тяжелой роговой оправой очков, этот демон всем своим видом показывает, насколько ему плевать. — Что ты здесь забыл? Спортакус напрягается, когда внимательный взгляд серых глаз сначала скользит по священнику, а потом прошивает насквозь. — Видимо, спросить твоего разрешения? — едкий ответ раздражает усталого экзорциста, и он отточенным движением подцепляет из кармана на запястье чуть звенящий розарий, крестя явно потерявшего инстинкт самосохранения демона. — Зря ты сюда пришёл. Princeps gloriosissime caelestis militiae, sancte Michael Archangele… ________ *Здесь и далее — текст молитвы к архангелу Михаилу, использующийся в обряде экзорцизма. Читается на латыни по средневековому варианту.

Vako

Непонятно, что злит Спортакуса больше: что этот в край обнаглевший демон объявился именно сегодня, что он трётся у его дома, или что стрижёт розы, до которых у самого Спортакуса руки не доходили уже две недели. Но за собственнические чувства к кустам он покается потом - сейчас его больше волнуют садовые ножницы в обманчиво-тонких пальцах. Его дом, дряхлая пятиэтажка - на окраине, с арендой настолько копеечной, что счета за неё иной раз приходится требовать самолично. С крошечной клумбой и пустырём на три стороны, выжженным солнцем до желтизны. Спортакус не сводит с демона взгляда, но знает - на целую милю нет никого вокруг. А если бы и был - чей-то развалившийся «Форд», кажется, за годы простоя уже вросший колёсами в землю, надёжно закрывает их от чужого внимания. Розарий он вынимает без колебаний. И демон, конечно же, реагирует так, как ему и положено. … По крайней мере, поначалу Спортакусу честно так кажется. Уже от первых нот молитвы демон кривится так, словно каждое слово по нему жжётся, морщины режут черты лица, щерятся в оскале сжатые зубы - но он стоит прямо, и это странно, и Спортакус повышает голос. Но и на это демон лишь вскидывает свободную руку, и трёт, не переставая морщиться, не дрогнувшими пальцами висок. Слишком манерно для того, кому положено уже биться в агонии. Поэтому, когда демон разворачивает ладонь к священнику, жестом предлагая ему заткнуться, опешивший от такой наглости Спортакус действительно замолкает. — Произношение у тебя, — говорит ему исчадие ада, — просто атас. Спортакус не сразу замечает, как глупо приоткрыт его рот. Демон, повреждённый разве что в чувстве прекрасного, щелкает двумя пальцами по своей челюсти, очередным жестом предлагая священнику сделать лицо попроще. И отщёлкивает - критически наклонив голову - очередной выцветший на сухом ветерке бутон. К чести Спортакуса, дар речи он возвращает себе в кратчайшие сроки. — Быть не может! На это демон разве что выпячивает губу, и пожимает плечами - тоже хрупкими наверняка, раз потрепанная толстовка висит на нём как на вешалке. До возмущенного тона священника, ему, по всему, нет никакого дела. — Когда закончишь со своим, — исчадие дёргает двумя пальцами «кавычки», прежде чем, наклонившись, подобрать с земли тяпку и маленькую лопату, — «личностным кризисом»… Спортакус совершенно уверен, что демонам не пристало так разговаривать. Так - в смысле, размеренно и… Священник с пару секунд подбирает приличествующий его статусу аналог слову «заебанно». Демон нагло разворачивается к нему спиной и чешет в сторону дома. — … Поработай над гласными. И, чем чёрт не шутит - может, тогда получится. От иронии у Спортакуса дёргается глаз.