Уроборосова восьмерка

Слава вернётся, всегда возвращается. Попросту не может по-другому. Он как домашний кот на улице — подойдёт к каждому, но потом все равно придет в тот самый дом, где его, возможно, уже и не ждут. За окном уже давным-давно темно, на скамейке под подъездом какая-то малолетняя парочка беседует о своем большом будущем. Большое будущее, — думает Федоров. — Не бывает большого будущего, одно терпкое настоящее и детская наивность. Он мог бы копать под себя бесконечно, но слепой анализ ситуации мало чем поможет. В твиттере уже пару дней висит напряжённая тишина. Не во всем, будем честны, лишь на том аккаунте, на который Мирон постоянно заходит. Раньше это было формой некоего эмоционального удовлетворения — он видел, что ничего не меняется. Теперь же, конкретно этим вечером, профиль без обновлений кажется грустным и пустым. Ни одного твита с последней их встречи. Молчание. Пять дней — недель — назад Слава хуесосил в сети фильм, который они смотрели вместе. Просто смешно, с каким рвением этот умник его уламывал. “ — Я отдам тебе все самое дорогое: свои сигареты, сердце и Ремарка!  — Ты ненавидишь Ремарка.  — Возлюби врага своего!” Слава всегда находится, что сказать. Выдает какие-то очевидные глупости на серьезные темы, а вот на самые простые ситуации и явления может скалиться целыми неделями. Слава не любит цветы, но постоянно берется за ними ухаживать, терпеть не может дорогие красные Мальборо, поэтому берет их всегда у Мирона, хочет блевать при виде мягких игрушек, а потому обожает обнимать Лил Хесуса. Сборник противоречий. Он засирает Лафонтена за глупость, при этом воспевая Блока. Горько, но Федоров цепляется за эти постироничные высказывания, как за важные воспоминания, потому что даже через пару дней они способны заставить улыбнуться. “ — Ты читал Библию?  — Да, почему ты спрашиваешь?  — А Талмуд?  — Талмуд никто не читал.  — Ты опорочил священное жидейское писание!” Возможно, стоило бы все это остановить. Мирон может продолжить строить свои идеальные, ровные отношения, ходить на свидания с дамой сердца, улыбаться в свете софитов, в камеры телефонов. Они с Дилей могли бы куда-нибудь слетать. В Париж, например, это город романтики. Там днём всегда светло, а вечером не так тоскливо. Он думает, но знает, что ничего не изменит, потому что так будет неприятно самому, противно. Кто бы мог подумать, но Окси та ещё личность мазохистская. Тягой к мазохизму от него сквозит во всех интервью. «Мне было тяжело в Лондоне, я не хотел бы снова там жить, поэтому я поселился в Питере — он же так похож на Лондон!»; «Мое состояние ухудшается с каждым днем, поэтому я не буду пить таблетки, я же не псих!»; «Гнойный охуеть какой сказочный долбоёб, поэтому я отвечаю в Инстаграмме в три часа ночи, если ему плохо спится». Только ли один Машнов противоречив? Слава тянется к нему почти лениво, через всю кровать. Хлопает крышкой ноутбука на его коленях и валится на матрас, подобно упавшей с тринадцатого этажа туше быка или даже носорога, настолько тяжелое кряхтение слышится с его стороны. — Давай посмотрим фильм, ты заебал со своим рэпом! — Слава… Какой фильм ты хочешь посмотреть? — Тупой вопрос, «Триумф воли», конечно же. Вокруг его туловища обворачиваются длинные худые конечности, а к боку прижимается мягкая и теплая щека. Мирон поправляет чужие растрёпанные волосы и видит, что Слава улыбается. — А вообще, новый Человек-паук вышел, можем его посмотреть. Карелин покладистый, льнет, как кот, когда пьяный и когда зрачки шире нужного. Сколько раз на звонки Замая отвечал не владелец телефона? Как давно Замай перестал этому удивляться? У Андрея есть дама сердца, единственная и настоящая, у Окси тоже — Сонечка. Единственная и неповторимая. Его Сонечка сумасшедшая и иногда дикая, она кричит матом на дожди и откатывает концерты по тринадцати городам за четырнадцать дней. Она за месяц скидывает восемь килограмм, потому что полностью отдается в музыку. Мирон не должен помнить и знать, что у ебаного Славика Машнова на щеках от улыбки выступают едва заметные ямочки, что глаза у того светятся ярче, чем любые софиты, что тот моется гелем для душа с ароматом персика, потому что «мужские гели зашквар, особенно твой от Адидас». “ — Знаешь, а я тебя люблю.  — Идиот…  — Нет, реально люблю!” И Мирон знает, что любит, поэтому они вместе смеются тем утром на балконе, давясь сигаретным дымом. Конечно знает, поэтому грустный одинокий чёрно-белый фильмец превращается в красочный путешественнический, с зелёными белками и на мировом уровне запрещённой организацией «СТОПМОХ!». Славик снова улыбается, легко, искренне и так по-детски открыто влюбленно, что Окси понимает: никогда он не полетит ни в какой Париж ни с какой женщиной. “ — Я тебя тоже люблю.  — Правда?  — Ну чё ты как ребенок?” Возможно, это и стоило бы закончить, будь он адекватен. Машнов крепко держит его за обе руки и больно сжимает те в своих ладонях. Бубнит что-то неразборчивое, краснеет в панике, целует в лоб дважды, трижды, четырежды. Очередная паническая атака уходит, потому что все монстры боятся Короля Драконов, а Мирон уже давно нет. Слава снова возвращается.