Маяк

— Расскажи мне сказку — сказку? — в уставшем после долгого дня взгляде едва колыхнулось медовое тепло. Синие же огоньки глаз напротив едва ли не прятались за тяжелеющими от сонливости веками, но очень уж упрашивали. Мужчина смиренно вздыхает. Комната давно уже погрузилась в таинственную ночную темноту. По стенам мелькают хвостами комет огни проезжающих за окнами автомобилей, смешиваются с длинными силуэтами вовсе маленьких цветочных стражей на окне и заставленном всем подряд столе. Будто стены небольшого королевства, выстроились на том потрёпанные книги, устремляясь на двоих стёртыми корешками, едва сохранившими завитушки узоров и позолоченные буквы авторских инициалов. Внутри столь крепких стен хранились скомканные бумажные листы, сохранявшие в себе неровные крючки нервного почерка, неаккуратные рисунки, которые потом расправит крепкая, несущая тепло рука, что давно зачерствела ежедневным трудом, но продолжала с нежностью гладить щёку того, кого с трудом удавалось уложить каждую ночь. От недвижимой гармонии комнаты отделяется силуэт на кровати. Хрупкие руки сжимают шуршащее недовольством одеяло. Давно бы следовало отправиться спать, но рыжие саламандрики прядей на детском лице твердили о том, что здесь всё ещё требуют сказку, самую добрую и хорошую, чтобы все кошмарные тени вокруг волнующегося ребёнка исчезли, рассыпались огоньками новогоднего фейерверка. Олегу следовало бы проявить характер и напомнить о позднем времени, но раз за разом он сдавался под напором этого робко просящего взгляда. Во тьме комнаты едва ли было видно его самого, только поправляющие одеяло руки и едва тронутое улыбкой лицо. — было это давно. Так давно, что времена те давно позабыты долгими-долгими временными тропами, давно зарос ход к тому тихому месту, не тронутому ни человеком ни животным, но не стоит думать, что городок тот был совсем необитаем. Вечное море охраняло его неприступность, ударялись волны его о резкие скалы. Там то, на самом обрыве стоял маяк. Иногда разыгравшееся море пинало его, добиралось едва ли не до небольшого окошка, в коем всегда струился свет от одной единственной лампы. Там, у самого окна сидел вечный хранитель этого забытого всевышним места. День за днём вёл он записи в своём потрёпанном ежедневнике. 12 декабря. Утро. Начинается зимний сезон. Море в это время особенно свирепо. Жутко завывает оно ночами, зовёт своей гибельной колыбельной всех, кто достаточно не осмотрителен чтобы повестись на эти сладкие мелодии и оказаться повержен. Сегодня предстоит обойти городок. Давненько тут не было ни единой живой души. Стоят домики прежних жителей. Мне, как вновь прибывшему, не понять почему же они так второпях покинули свои родные края. Во время вчерашнего обхода удалось достать спичек и некоторые записи о городе. Вероятно, незаконченные черновики обитавшего тут писателя. Он всё писал о жутких тенях здешних мест. Мне они не попадались. — там призраки, пап? — прервал размеренный рассказ звонкий голос рыжеволосого. — подожди, сам узнаешь. — но это призраки, да?! — не унимался рыжеволосый. — Терпение, Серёж, иначе никаких сказок. — шутливо хмурится мужчина. Его нетерпеливый собеседник иногда не прерывал поток уточняющих вопросов, но в чём тогда вся прелесть рассказа, если бы все мы знали всё наперёд? 12 декабря. Вечер. Выходил в город. Тревожная его молчаливость взывает во мне множество вопросов. Всё те же заколоченные дома, те же улицы, что подметает прилетающий с моря северный ветер. Мне бы не следовало, но я забрался в несколько обиталищ. Впрочем, хозяева наверняка уже не вернутся. Почти везде мной были найдены сети, да и не чудно это, чем ещё заниматься в приморском городке, как не рыбалкой. Только дневники рыбачьи сплошь изрисованы жуткими чудищами из Одиссеи, да и не то привидится, бывает, в море. Сам моряк. Задержался я в городе до вечера и была замечена мной одна странность. Чудищ этих много было и на стенах и в летающих по улицам смятых бумажках, но с наступлением ночи на каждом из них будто выделялся один и тот же силуэт то ли русала то ли ещё какой нечисти и всю эту бумажную стайку несло к морю. Да показалось, может, после записей местных. Вернулся на маяк. 12 декабря. Ночь. Среди завывающего ветра слышится пение. Столь красивого голоса не приходилось мне ещё слышать. Неужто море шалит? Проверять до утра не решаюсь. По радио обещали шторм. На том записи обрывались. Да и не вечно же писаниной заниматься. В оставленной на столе чашке остывал чай. Сторож всё всматривался в бушующее за окошком моряка море, отсчитывал минуты до того как затрещит механизм маяка и мрачные морские глубины пронзит свет прожектора, луч которого должен был спасти заплутавших в непогоде моряков, да только бывали ли тут корабли? Странно всё это. Судя по записям, хранителя моряка искали давно, да только кто? На округу ни одной души. Да и не его это дело. Все громче становилось пение. Воспалённый взгляд впивался в окно, но никак не понимал его обладатель наваждение это или правда. Вдруг в луч маяка попала промелькнувшая фигура. Мужчина глянул внимательнее, невиданный гость вновь промелькнул мимо света. Что еще за шутки в такую погоду. Но вдруг все эти таинственные легенды о заброшенном городе приманили наивную душу прямиком на погибель. Мужчина набросил чёрный дождевик и прихватив керосиновую лампу, отправился осматривать сушу, не тронутую морскими объятиями. У самой воды плавно танцевала тонкая фигура. Мужчине показалось что то девушка, но присмотревшись, он понял что ошибся. Он постарался создавать побольше звука шагами, но те всё равно тонули в грохоте бушующей стихии, однако юноша обернулся. Длинные, едва вьющиеся медные пряди спускались многим ниже тонкой талии, поддуваемые порывами ветра, а синева глаз как будто даже светилась среди ночной тьмы. — я могу чем то помочь? Вы заблудились? — твёрдо спросил мужчина. Только утопленников ему не хватало в начале вахты. — и все сердца разбились, — напевал ему ответом тонкий голос, а юноша ступал босыми пятками в объятия ледяного моря. Мужчина шёл за ним. Он сам не понимал зачем, но так жаждал хоть ещё раз взглянуть в эти глаза, усыпанную веснушками спину. — и придёт с ним смерть и ступит в каждый дом. Я спою о синем море и обернётся то песком, — продолжал напевать незнакомец, плавно двигаясь среди поднимающихся волн. Мужчина подбирался всё ближе, жалобно хлюпали в ледяной воде его резиновые сапоги. — ты отправишься за мною в замки братьев и сестёр, может был ты человек — обернёшься в миг водой. Холодные запястья схватили сторожа маяка. Такие холодные, а всё таки нежные. Мужчина уставился в давящего взглядом певца. Тот приблизился к нему. В свете маяка на мгновение его лицо будто стало жутким. От шеи к ушам выросли иголки зеленоватых жабр, белки глаз провалились в бесконечный бирюзовый водоворот, а из-за тонких алых губ показались опасные хищные зубы, смертельные тиски, но мужчина того не осознал, проваливаясь в морские пучины за прекрасным созданием и только алые круги расходились по вмиг затихшему скорбью морю. Шли дни. Никто больше не видел смотрителя маяка, да и кому было его искать? Одно лишь ясно было блуждающим тут безликим теням: никто никогда не покидал города, все они пропадали в море. Все уходили вслед за пением. И всё что знали люди - город тот оставался дурной сказкой и никому не дано было отгадать его страшную тайну. Пищит в тишине аппарат жизнеобеспечения. Его стоило бы отключить ещё вчера. Нет никакой необходимости поддерживать жизнь в том, кто никогда не очнётся. Рыжая макушка обессилено обрушивается на укрытые больничной простынёй ноги Олега. Из его обессилевших рук выпадает книга морских легенд, что так любили они перечитывать вдвоём. В этой последней сказке они поселятся вместе. Там, среди морских глубин, где больше нет места смерти. Пищит загробным звоном медицинский прибор и останавливается едва слышимое дыхание рыжеволосого юноши.