. . .
17 февраля 2022 г., 08:54
Для таких, как она, нет надежды.
Надежда — это для удачливых юных девочек. Надежда — розовые лепестки нежных цветов, яркие лучи солнца, лучезарные улыбки… Ей, увы, посчастливилось оставить всё это позади слишком рано.
В душе Коё Озаки — лишь тьма. Коё соткана из этой тьмы; этой же тьмой пропитано всё её существо и всё её существование. В ней не осталось места свету. Как не осталось в ней места и светлым же чувствам.
Коё безжалостна и обворожительна одновременно, и она сама прекрасно осознаёт это. Недаром ведь именно она научила милашку Кьёку такому же подходу: зачаровать, поманить за собой, уничтожить. Без сожалений. Без права на ошибку.
В своём изящном зонтике Коё скрывает меч; полы её персикового кимоно скрывают Золотого демона — создание ещё более жестокое, чем она сама. Демон — совершенное орудие убийства, но Коё /уже/ не испытывает к нему ни капли ненависти: понимает ведь, что только благодаря нему всё ещё здесь.
Но когда-то всё было по-другому. Когда-то она была совсем другой. Той самой наивной девочкой, что всё ещё верила в лучшее. Верила — и к лучшему же стремилась, чему Демон казался препятствием.
«Ты рождена, чтобы убивать», — говорил ей самый отвратительный человек.
«Ты не обязана убивать», — говорил самый любимый.
«Ты можешь делать всё, что захочешь, но разве тебя не устраивает то, что ты делаешь сейчас?» — говорил… Мори Огай.
Первый отнял у неё всякую надежду.
Второй — вновь подарил, но лишь для того, чтобы опять забрать. Забрать с собой в могилу.
Третий — создал иллюзию того, что всё теперь именно так, как оно и должно быть. Наверное, это тоже можно назвать надеждой — надеждой, что стабильная действительность больше не изменится и не пошатнётся никакими происшествиями.
Никто из них не мог по-настоящему понять её.
Все трое, однако, пытались сблизиться.
Первый — насильно.
Второй — с чувством.
Третий — из интереса.
Те ночи, что Коё проводила с Огаем, были действительно не так плохи. Мори всегда был опытен, привлекателен и внимателен. Наверное, многие не отказались бы от такого. И Коё не отказывалась — до тех пор, пока не надоело им обоим. Это был честный разговор: «мы остыли друг к другу, давай закончим на этом» — просто и без лишних драм.
О других же двух она предпочитает не вспоминать. Оба сделали ей слишком больно. Один — тем, что он вообще был. Второй — тем, что теперь его нет.
Но лишь новая её страсть смогла наконец дать ей то, чего она так желала. Покоя. Умиротворения. Любви. Тех самых светлых чувств, на которые, как думала, не способна.
И эта же страсть всегда была роковой, практически фатальной.
Йосано Акико.
Ещё одна давно выросшая девочка. Ещё одна несчастная душа, обратившаяся, впрочем, вместо тьмы к свету.
Тёмное каре, золотистая заколка в виде бабочки и насмешливый взор медовых глаз. Идеальные черты. Совершенная в её восприятии красота. Впервые в жизни Коё подумала, что кто-то выглядит красивее неё самой. Намного, намного красивее.
Образ дерзкой самоуверенности — лишь маска, не более того. Под ней — сломленное создание, что некогда погрязло в ненависти ничуть не меньше, чем Коё. Может, даже больше.
Вот только Йосано оказалась достаточно сильной, чтобы противостоять этой ненависти, не потеряв себя. Йосано обрела ту самую надежду, которая Коё навсегда покинула. Йосано… Всегда была лучше.
И ради неё Коё вновь посмела поверить в лучшее.
Лишь для того, чтобы на мельчайшие осколки потом мечты об этом лучшем разбились.
Ведь эти чувства всегда были танцем на лезвии ножа, прогулкой по тончайшему льду — даже не льду скорее, а ломкому ледоставу.
Они обе принадлежали разным мирам — не только духовно, но и буквально.
Возможно, именно это так манило их друг к другу. Это же — разлучило.
Они обе знали, что всё закончится так.
Знали, что не на что надеяться.
Но надеялись.
Бабочка и цветок. Хрупкие-хрупкие жёлтые крылья трепещут в воздухе, ярким цветом раскрашены манящие лепестки. «Ну же, подлети поближе, вкуси моей сладости». Именно таким — страстным, привлекающим, лишённым при том всякой слабости, — цветком могла представить себя Коё. Но и Йосано — её бабочка — никогда не была тем эфемерным существом, коим могла показаться.
— Я ненавижу Мафию, — усмехалась Йосано ей в лицо, когда они впервые встретились, — но, должна признать, ты чертовски интересна мне.
Тогда жертвой из них двоих была скорее Коё — упустила момент, когда Йосано в самом буквальном смысле припёрла её к стенке. Острие клинка касалось её кожи, а самая прекрасная девушка из всех, кого она когда-либо встречала, стояла прямо перед ней, обжигая своим дыханием и подавляя своею уверенностью.
И тогда же Коё сделала величайшую глупость в своей жизни — подавшись вперёд, коснулась своими губами её, пока лезвие впивалось всё глубже в кожу. Йосано не опустила оружие, не сдалась и даже не растерялась. Йосано готова была убить её — и убила бы, если бы целью не было лишь остановить. Агентство с их поистине ангельскими убеждениями, что с них взять.
А потом сама Коё стала искать с ней встреч. Поначалу — неосознанно, скрытно, втайне от самой себя. Лишь после начала она осознавать, что каким-то сладким ядом отравила её эта девушка — эта желтокрылая бабочка с холодным взором.
И по чистой случайности эти чувства оказались взаимны. Йосано любила её. Йосано первая же призналась в этом.
И это была самая яркая, самая насыщенная и самая неоднозначная история любви из всех ей известных.
Они встречались тайком — в тех местах, где ни Мафия, ни Агентство ни за что не отыскали бы их. Созванивались с купленных специально для того телефонов, чтобы назначить место и время встречи, — никогда и ничего не говорили напрямую. Снимали и комнаты в мотелях, и номера в дорогих гостиницах, каждый раз — в разных, дабы побыть наедине.
А в последний вечер… В последний вечер — стояли на крыше, лицезрея самый красивый на свете закат.
Оранжевый, розовый, алый. Кислотно-яркие цвета её лепестков. Лучи солнца — крылья золотой бабочки, что садится на цветок, дабы испить сладчайшего нектара. Йосано целовала её тогда так же жадно, как если бы она была той самой бабочкой, а Коё — тем самым цветком.
Они стояли на самом краю — как и всегда — в объятиях друг друга, глядя куда-то вдаль, на раскинувшийся далеко внизу почти бесконечный город. И ничто не заботило их тогда, кроме их любви. И хотелось, чтобы мгновение это замерло, чтобы так было теперь всегда.
Вернее, Коё вновь надеялась — глупо, наивно надеялась — что так всё всегда и будет.
Но надежда для неё была не просто пуста — надежда была для неё опасна. Ослепляя светом, что ведом, казалось, лишь тем самым наивным девочкам, надежда же стала той силой, что разрушила всё, что у них было, и всё, что у них могло было быть.
Потому что именно из этой надежды Коё не отказалась от неё. Не смогла. Не смогла попрощаться — даже тогда, когда стало предельно ясно, что их раскрытие — лишь вопрос времени.
И потому что именно этим Коё Озаки обрекла Йосано Акико на смерть.
«Ты или она», — так стоял теперь вопрос.
С ответом Коё ни на мгновение, впрочем, не колебалась.
Своей жизни она предпочла жизнь той единственной, кого любила по-настоящему.
Вот только и сама Йосано выбор не в свою пользу сделала.
И, увы, она была первой, кто принял решение.
И поздно было уже предпринимать что-либо.
В этом грязном и тёмном месте сложила свои светлые крылья жёлтая бабочка.
И увял яркий цветок тьмы, ибо без её любви жизнь его обернулась жалким существованием.
«Hope is a dangerous thing for a woman like me to have», — написано на надгробии Акико Йосано.
»…but you had it», — добавляет Коё Озаки, сидя на коленях перед безмолвным серым камнем.
Йосано Акико всегда была полна надежд — но для неё всё кончено.
Коё Озаки позволила себе лишь однажды такую роскошь — и поплатилась за это.
Потому что и она не совершенна и не всесильна.
Потому что эти чувства — чувства двух противниц — были обречены с самого начала.
Потому что нет надежды для таких, как они.
