Трудновоспитуемые

Гонилю не так много лет, но иногда он чувствует себя очень старым. Иногда задумывается, а так ли верно работает конфуцианская система, определяющая возраст как всеобщее мерило степени уважения, проявляемого к тебе окружающими. «Почему если старший, то обязательно ответственный?» — рассуждает он мысленно, складывая в морозильник закупленные на неделю пакеты замороженных овощных смесей для нормальных людей и пельменей для Джуена, с методичностью пятилетки выуживающего из любых блюд мельчайшие подозрительные кусочки зеленого цвета. — Это просто укроп, Джуён, — говорит Гониль ему однажды и получает в ответ беспечное, незамутненное интеллектом «Да я вижу, что не сыр, и пошто оно тогда там?». «Почему если я не родился в третьем тысячелетии, то теперь сразу нянька отделения трудновоспитуемых?» — его печальные размышления прерывает громогласный вопль «УО-УО-У-У-У У-Е-Е-Е». Когда Гониль открывает зажмуренные в ужасе глаза и перестает держаться за сердце, как особо впечатлительная барышня на балу, Джисок уже вынул наушник из уха Джунхана, вообразившего себя Джихё в дебютном сингле, и с видом санитара для особо опасных психов уводит его из кухни, одновременно вертя пальцем у виска. «Трудновоспитуемых и отстающих в развитии. Класс коррекции такой», — любезно добавляет внутренний голос. — А если конфуцианская система все же была права и я из них самый главный, тогда почему меня в этой группе и в хуй не ставят? — интересуется он в пустоту, раздраженно швыряя последний пакет в морозилку и пинком задвигая ящик в холодильные недра. — А потому что слишком много на себя берешь, лидер-сонсэнним, — беззаботно говорят ему прямо в ухо. Не в пострадавшее, к счастью, но все эти непредсказуемые децибелы — уже слишком для одного вечера, поэтому Гониль разворачивается с четким желание наносить добро и с разбегу спотыкается взглядом о ямочку на щеке ухмыляющегося Сынмина. И тупит секунд десять. Все еще слишком много душевных потрясений для одного дня. — Ты быканул? — интересуется он, за неимением более конкретно сформулированной претензии и с непонятной досадой наблюдает, как ямочка становится глубже. — А надо? — А когда я тебе позавчера говорил, что не надо подначивать Джуена перелезать через трехметровый забор на спор, ты меня послушал? — А это не то же самое! — Это еще почему? — Гониль скрещивает руки на груди и приподнимает бровь. — А потому, — передразнивает его Сынмин, — что плох тот клавишник, который не мечтает стать фронтменом. Да не стрессуй ты сразу, драгоценный лидер, — продолжает он, заметив, как тот нахмурился, — шучу я. Почти. Скушай лучше мороженое. Гониль только собирается поинтересоваться откуда в их айдольском храме запрещенки такая радость, как мороженое, как Сынмин уже по локоть зарывается в морозилку, героически отбивая у полуфабрикатов ярко-голубую упаковку шоколадного эскимо. — Неприкосновенный запас! — с гордостью добавляет он, одним движением срывает обертку и подпихивает палочку мороженого лидеру в руку, а его самого — в сторону дивана. Гониль идет неохотно и смотрит подозрительно то на него, то на мороженое. — Чего это ты со мной как с маленьким? — хмуро интересуется он, но не устояв, все-таки с хрустом разгрызает шоколад с верхушки эскимо. Зубы слегка ноют от холодного, но шоколад приятной сладостью растекается на языке и напрягаться уже не особо хочется. Сынмин заговорщически хихикает, а потом плюхается на диван и неожиданно дергает Гониля за руку, так, что тот приземляется тоже, только не на упругую искусственную кожу дивана, а на его костлявые коленки, обтянутые кожей вполне настоящей и теплой. — Вот теперь точно как с маленьким, — удовлетворенно кивает он сам себе и даже протягивает руку, чтобы погладить Гониля по голове. Несколько секунд Гониль сидит спокойно, машинально поедая свое мороженое, пока в голове со скрежетом прокручиваются винтики, пытаясь осознать произошедшее. Заканчивается этот процесс не особо интеллектуальным, зато вполне конкретным вопросом: — Ты чё? Сынмин мгновение смотрит на него остро и задумчиво, но потом его лицо смягчается, и он улыбается легонько, уже без видимого желания поддеть. — Да ничё, — просто отвечает он. — Просто я же вижу, что ты из-за этого дебюта приближающегося себя скоро с потрохами съешь. Только что кругами по комнате не бегаешь, как хомяк в колесе. Расслабься немножко, от этого никто не умрет, правда, — обещает он, сделав небольшую паузу, и сгибает пальцы, вместо поглаживаний, почесывая по затылку, как большого котенка. Это ощущается сначала весьма неловко, но Сынмин, в кои-то веки, выглядит не подъебывающим, а как будто реально хочет помочь, и спустя несколько минут, когда мороженое уже кончается, плечи сами собой расслабляются и Гониль, сдавшись, утыкается ему лбом в плечо. — А если кто-нибудь все-таки умрет? — чтобы не сдаваться так легко на всякий случай бурчит он. Сынмин усмехается тихонько. — Ну поставят другого трейни, в агентстве много таких. Чего теперь, следить за всеми? — Дурак, — лаконично отвечает Гониль и фыркает от смеха. — Смотри, как бы вместо тебя кого не поставили. Он прикрывает глаза и просто сидит в тишине какое-то время, чувствуя как длинные пальцы с коротко стриженными для игры на клавишных ногтями мягко скребут по затылку. А потом Сынмин, в лучшей сынминьей манере, опять говорит какую-то ерунду и заставляет повернуть лицо и настороженно осмотреть его на предмет умственной недостаточности. — Ты зря беспокоишься, на самом деле, лидер-сонсэнним. Мы все — взрослые и ответственные люди. — Не далее, чем вчера я видел, как ты искал на кухне чего пожрать, но в итоге глотнул вина из коробки и спать пошел. — Фрукты и ягоды — это здоровый перекус на ночь, — нимало не смущенный скептицизмом в его голосе парирует Сынмин. — Каким образом вино связано с этим заявлением? — Вот-те нате! — Сынмин эмоционально всплескивает руками похлеще базарной тетушки. — А виноград-то, по-твоему, это что? Корнеплод, может? Гониль вспоминает статью про то, что спорить с сумасшедшими — прямой путь к телесным повреждениям, поэтому только обреченно отмахивается и снова подставляет голову под поглаживания.