О фейерверках и полётах в космос.

Мотоцикл Рана тормозит, с рёвом зарываясь передним колесом в песок. Фары гаснут, погружая всё находящееся впереди в непривычный полумрак — из ближайших источников света здесь только редкие звёзды на небосводе, подсвеченном справа заревом от городских фонарей, да экраны мобильных телефонов, если Риндо вдруг приспичит поиграть в какую-нибудь аркаду по сети. Нет, только не сегодня. Сегодня у Рана совсем другие планы, и без прямого участия младшего брата их в реальность не воплотить. Двигатель быстро затихает — вместо него шумят впереди волны залива. Горят далёкие огни Токио, освещая тысячами всполохов чёрную гладь, точно бесконечно длинную гирлянду. Невольно всплывают ассоциации с фестивалями, на которые таскал младшего в детстве. Глазища, конечно, у того были такие огромные от удивления, такие смешные, любопытные. Просился в каждый ларёк заглянуть, надувал губы и слабо пинал в ногу, коли Ран не соглашался топать к очередному игровому автомату ради безуспешных попыток выиграть мелкому игрушку. И не объяснишь же, что в тире у пушек винтики подкручены так, что выиграть невозможно. Приходилось потакать, соглашаться, гулять до упаду, пока сам Риндо, вдоволь насытившись прогулкой, не забирался на плечи старшего. Ловко так, одним прыжком — свешивал с них ножки, и снова командовал выдвигаться в путь, но уже не к забегаловкам со сладостями, а к холму на краю парка или к ближайшей крыше — обязательно надо посмотреть на фейерверки. Вот никак иначе. Пропустишь или опоздаешь — обидится, реветь будет. Поэтому Ран почти бежал, лишь бы успеть уложиться в несколько минут, лишь бы занять место поудобнее. Лишь бы Риндо был счастлив. Среди толпы надоедливых и шумных взрослых они — всегда вдвоём, всегда вместе, и им хватало этого. Привычка находиться под боком друг у друга зарождалась ещё в малые годы, постепенно перетекла в стойкую — прочнее ваших этих алмазов, взаимосвязь, крепчая с каждым днём всё больше. А там, где крепнет одно, частенько зарождается и пускает корни что-то новое, более жадное и сладострастное, потому что людям всегда мало того, что они уже имеют. Вот и Рану стало мало сна в общей постели, совместных ванн, парных кружек и общей одежды. Последнее особенно вводило в смятение — Риндо обожал щеголять по дому в его футболках, тырить шорты, напяливать толстовки на всякие гулянки. И вроде бы старший братец не был против поначалу. Нравилось ему ощущать слабый запах Рина на воротниках и резинках — в тех местах, где кожа теснее всего соприкасалась с тканью. Нравилось утыкаться в них носом, вдыхать судорожно, протискиваясь широкой ладонью в чертовски тесные домашние брюки, что поделать. Он скрывал ту необузданную похоть, ради которой охотно разрешал брать всё, что попросят, пока младший братец не стал сваливать из дома в одиночку. Говорил скрытно и кратко, мол, к друзьям каким-то уходит. Возвращался поздно, иногда подшофе, иногда с вонью дешёвого табака на светлых волосах и перепачканных в пыли пальцах. Воротнички пахли теперь кем-то чужим, чем-то необычайно горьким, а Ран потихоньку копил в себе обиду: на фестивали его уже не звали, не командовали сверху, указывая пальцем направление. Наверняка и девчонок на плечах своих таскали, громко смеясь. И вроде бы ничего не поделать — Риндо достаточно рослый теперь и сильный, чтобы не интересоваться плечами старшего. Они же всё равно вместе хотя бы в стенах их квартирки и по-прежнему спина к спине в драках. Они же всё равно вместе, да, только замазанный не подходящей по тону тоналкой засос на шее младшего, замеченный внимательными глазами Рана, уже не намекнул — закричал в рупор, что ситуация неукоснительно меняется в худшую сторону. Наверное, это и стало переломным моментом. Старший Хайтани долго не раздумывал — ждать больше нельзя. — Быстро доехали, — из-за спины старшего брата деловито выныривает младший. Глядит по сторонам наверняка недоумённо — чувствуется, как вертит головой, потому что корпус его трётся о позвоночник и щекочет лопатки сквозь одежду — у Рана тоже трётся от этого, только в другом месте и совсем в ином ключе. — И зачем ты меня сюда привёз? — Просто так, — блаженно улыбается старший Хайтани, чувствуя, как крепкие ручки по-прежнему цепко обнимают его за талию. Распрямляется незаметно, косы свои вперёд протягивает, чтобы ничто не мешало вплотную наслаждаться бойким сердцебиением Риндо — боится тот кататься на большой скорости без экипировки. А гнал Ран безудержно — торопился высказаться. Хорошо, что младший улыбки старшего не видит, иначе заподозрит что-то неладное. Риндо хитрый, Риндо настойчивый, Риндо такой маленький по сравнению с ним, такой тёплый. Старшему Хайтани непомерно жарко в его объятиях. Даже сырой ветер с моря не охлаждает, и мозги, и без того похожие на кисель, плавятся потихоньку, растекаются разноцветным пятном чего-то горючего. Прикоснись чуть выше или ниже, Риндо, и будет тебе и фейерверк, и пламя в фестивальных фонариках. И никаких подружек не надо, что твою шею своими губами оскверняют. Надеется Ран, захлёбываясь в чём-то противоестественном, что только шею. — Давненько ты меня не катал, — младший отлипает от него, руки-присоски свои от торса отнимает, плюхаясь берцами в зыбкую хрень под ногами. — Блять, ну и Сахара, — пошатнулся с непривычки, вздыбил песчинки полукругом, и чуть не упал — Ран сдержал, участливо оказавшись рядом. — Уже взрослый, но всё такой же неуклюжий, — старший Хайтани громко смеётся, как бы случайно берёт за руку чуть выше запястья — остальное под запретом. Пока что. — В последний раз ещё до исправительной колонии ездили, — дополняет он высказывание младшего. — Хорошая память, — ответно усмехается Риндо и, сориентровавшись в пространстве, топает к берегу, поближе к воде — надо же свежим воздухом подышать иногда, а не городским смогом. — Уж точно не дырявая, в отличие от некоторых, — Ран шутливо уязвляет младшего, подталкивая второй рукой вперёд, но тут же сгибается от мощного тычка в живот, шипит, театрально корчась от боли, а ладонь ползёт ниже, мимоходом оглаживает косточку на запястье. — Аргх… Ты такой жестокий, малыш Рин! Вот лопнет у меня селезёнка, помру, а ты небось даже плакать не будешь! — Я не по ней бил, а по печени, — со знанием дела подмечает младший Хайтани, оборачиваясь на брата. — Оскар тебе не светит, — последние фразы и вовсе игнорирует — поправляет сползшие очки средним пальцем и собирается отвернуться. У Рана всё обрывается, окатывает с ног до головы не отзвуками от далёких фейерверков, а раскатом грома — неужели сраное море ему интереснее? — Чёрт бы с этим Оскаром, — крепче перехватывает запястье Ран, потянув парня на себя. В животе в эту секунду томительно ворочается, извивается прочными корешками чувство. Чужеродное, ненормальное чувство, которое старший Хайтани принял и сберёг, взрастил под сердцем, потому что с Риндо как-то по-иному — слишком невероятно, невозможно. Раньше было, по-крайней мере. — Неужто братишке наплевать на моё здоровье? — в голосе прорезается меланхоличная ерунда, Хайтани корчит непонятную гримасу, отгоняя её. — Не наплевать, просто ты сейчас пиздишь, — срубает наповал младший, едва оказываясь в объятиях, льнёт ближе, под то самое сердце, которое колотится на запредельной скорости — вот-вот наберёт выше сотки и выпрыгнет, залпом улетая ввысь. Первый полёт человеческих органов в условиях невесомости по направлению к звёздам состоится именно сегодня, видимо. Космонавты, знаете, ли вы, какой настоящий двигатель прогресса? Нет? А Ран знает. — Эх, ты меня раскусил, — кладёт голову на любимую макушку старший Хайтани, устремляет лиловый взгляд вдаль, в сторону родного Токио. Ласково гладит по крепкому плечу пальцами, умостив на нём ладонь. Пренасытившись, сдвигает её ниже — осторожно прощупывает бицепсы. Мышцы каменные, до безобразия рельефные — каждый день изучает их глазами, когда Риндо вылезает из ванной в одном лишь полотенце. Думается Рану, что малыш Рин — настоящая машина для убийств. Скоро его самого сможет в узел скрутить — дай только повод. Но старший Хайтани поводов не даст никогда. Наверное. Ладно, может быть, сегодня словит ловкий апперкот разочек, заодно и оценит по достоинству. — Ты какой-то странный сегодня, — первым начинает разговор Рин, прижимаясь крепче к брату — ветер с моря сырой, зябкий. Чешет ухо о плотную ткань плаща, резко вскидывает голову. — И пульс учащённый. Нервничаешь из-за чего-то? — младший смышлёный, у себя на уме, чересчур спокойный, аж бесит. Ран неловко, неоднозначно улыбается в светлые волосы с редкими бирюзовыми прядками. Нервничает — слабо сказано. С ума сходит от ревности и страха оказаться отвергнутым — наиболее точно. — Я не сегодня странный, а уже достаточно давно, — собравшись с силами, связывает слова в осмысленную фразу старший братец. — И не из-за чего-то, а из-за кого-то, — виски обжигает выбросом каких-то идиотских гормонов, зрение обостряется на пару с тактильными ощущениями. Дыхание перехватывает, потому что ещё немного, и… — Девушке боишься в чувствах признаться? — огорошивает вопросом Риндо, отстраняясь. — На тебя не похоже, — дополняет незаинтересованно, совсем бесцветно. Ну же, сейчас или никогда! — …Тебе, — застывает в карикатурной позе старший, запихивая руки в карманы. Глаза бегают по всей округе, прыгают с моря на небо, с неба на город, с города на песок. Куда угодно, только не на Рина. — А что мне? — В чувствах тебе признаться хочу, — взволнованно выдыхает братец Ран, сжимая руки в кулаки до следов от ногтей — готовится остужать пыл Рина и себя корить за болтливый язык. — Я вот трахнуть тебя мечтаю, не знаю, что делать, потому что засосы чужие вижу и ревную, — против воли выпаливает всё подчистую. Нет-нет, вы только подумайте, какой же идиот, и язык у него хуже, чем у заядлого пьяницы, потому что слова вперёд мыслей лезут, быстро так, громко, чтобы вся округа слышала. Младший неопределённо бурчит себе под нос, разворачивается на пятках, и грозными широкими шагами направляется к брату. Тут апперкотом не отделаешься — двоечка прилетит, как минимум. — Давай без драк, Рин, — раздосадованно мелет старший Хайтани, отступая назад. Последний рубеж — выставленные вперёд руки. — Заебал, — решительно прорывается через барьер Риндо, разбрасывая по разные стороны своими кистями. Ну всё. Ну пиздец. И двоечка, и апперкот, и хук — всё будет. Ран закрывает глаза, смиренно принимая свою участь. Но внезапно чувствует тёплые губы на своих, ошарашенно распахивает глаза, встречаясь с лиловыми огоньками, которые искрятся необузданной наглостью и желанием. Он обнимает за шею, наклоняя к себе, неумело проталкивает язык в рот брату, шумно и часто дыша. Судорожно гладит по спине и плечам, и всё тянет к себе, требуя ответных действий. У Рана в голове горючая жижа вспыхивает ебучими фестивальными фейеверками, и ему всё не верится, что этот детский, наивный, но такой жаркий и чувственный поцелуй дарят именно ему. Возвращает в реальность тихий стон и настойчивое давление внизу — когда малыш Рин умудрился встать на носочки и прижаться к нему бёдрами? Младший льнёт напористее, морщится от того, как внезапно сильно мешают ему очки, трепещет и дрожит, раскрывая рот шире, когда старший Хайтани подаётся навстречу, ответно сплетаясь языками. Желанно, нежно — оба задыхаются, сталкиваясь зубами. Им нужно глубже, им нужно больше — теперь Ран понимает, что не только ему, и что не шутка это всё. Полёт в космос отменяется — он нужен здесь. Все лишние вопросы отходят на второй план — обоим уже влажно и мокро везде, и младший мечется, путаясь в необычных, но приятных для него ощущениях, не зная, куда ему ещё деть свои руки. Воздух заканчивается, Риндо очень тоскливо от мысли, что отстраниться приходится. Он ластится к шее, совсем неопытно ласкает её и громко сопит на ухо, едва сдерживаясь. Выбит из колеи, взволнован так, что тело не слушается. Он долго ждал признания. Ему даже слегка грустно, что он такой наблюдательный и смышлёный. Ему даже грустно, что себе на уме — признание пришлось клешнями вытягивать, с подругой договариваться на провокационную инсценировку с засосом, на нервах старшего играть. — Зря я тебя к морю повёз, — быстро тащит младшего в сторону их байка Ран, борясь с тем, чтобы не завалить малыша Рина прямо здесь, на мотоцикле. Ноги раздвинуть до упора — заметил в драках, какая хорошая у того растяжка, раскрыть руками пошире и вытрахать всю душу, чуть не украденную какой-то шмарой, которая отметину на самом видном месте поставила. Бесстрашная совсем, что ли? Домой едут ещё быстрее, чем до этого — Риндо смелеет, подстёгивает к тому, чтобы давить на газ до упора — щекотливо кусает за шею сзади, руками по торсу шарит так, что присвистнуть хочется от изумления — малыш Рин растёт, борзеет на глазах. Ран громко ругается на брата — доведёт же сейчас до того, что продолжат где-нибудь в подворотне, потому что денег лишних на мотель старший Хайтани с собой не брал, а до их укромного уголка ещё ехать и ехать. В квартиру врываются не хуже отряда быстрого реагирования — замок щёлкает, дверь отлетает в стенку с ноги, кто бьёт — непонятно. Снова целуются, пока направляются к кровати, свет не включают — нет времени, да и фонарь жёлтым пятном в окно светит уместно. Рану жажда глаза пеленой застилает, голод и ревность заставляют остервенело срывать с младшего одежду. Парная татуировка напоминает, что они — единое целое, и грядущее слияние воедино в иной плоскости лишается последних тормозов в лице общепринятых противоречий. Риндо всё подначивает и подначивает — изгибает шею так, чтобы алое пятно было лучше видно, будто жестами говорит: «Меня чуть не забрали у тебя, ты почти опоздал». Хитроумный трюк сработал — старший грубо перекрывает чужой засос своим, необъятным и страстным. Пальцы умело ласкают соски на мускулистой груди, властно тянут на себя, щекочут подушечками. Риндо вся эта содомия до одури нравится — звуки из горла вырываются так пошло и громко, что стены и кровать качаются, как при землетрясении, только шкала Рихтера не вокруг, а внутри Рана. Штормит, кружит всего, точно на американских горках. Головокружение передаётся по наитию малышу Рину, и тот по ходу ещё не знает, какая нехилая взбучка его сейчас ожидает. Да и до фени ему взбучки эти, судя по всему — едва старший снимает с себя последнее лишнее, резво лезет с влажными поцелуями к ключицам, кусается — набрался же опыта. Ран снова надеется, что тот копирует за ним в режиме реального времени, а коли не так, то хотя бы по памяти и из порнухи. Ушами вылавливает среди причмокиваний и надсадного сопения странный смешок. Не к месту смешок, неказистый абсолютно — Рин по-любому скрывает свои телепатические способности, и это злит. Риндо в принципе слишком часто скрывает что-либо в последнее время. — У тебя же это в первый раз? — торопливо спрашивает старший Хайтани, хватая с тумбочки первый попавшийся под руку крем, крупицами рассыпавшегося в пепел от фейеверков сознания пытается вернуть себе здравомыслие. Ему важно знать. Бесценно важно услышать честное, отрывистое «да», чтобы продолжить, чтобы показать, как надо, как хорошо, как приятно. Чтобы Риндо никогда в будущем не заикнулся о ком-то ещё. — В первый, — сипло выстанывает он, извивается среди смятых простыней от желания. — А засос? — Ран обильно выдавливает крем себе на пальцы. — Ради тебя. Расшифровывать последние слова сейчас — хуёвая затея, старшему достаточно того, что хотя бы первый раз Риндо не забрал кто-то другой. Преворачивает его на живот, разводит крепкие бёдра — действительно потрясающая гибкость. Любуется видом сзади недолго, потому что младший братец недовольно скулит в подушку, сексуально двигая бёдрами. Доходит до Хайтани старшего, что мелкий не просто так дёргается, а вполне осознанно — членом о постель. — Какой ты бешеный, оказывается, — грузно придавливает его своим телом, ласково целует спину, вбирает губами кожу между лопаток. — Приготовься, Ринни, сейчас будет немного больно, — достаёт до сокровенного, гладит вокруг скользкими пальцами, толкается первым внутрь. Младший Хайтани неопределённо всхлипывает, и Ран явственно ощущает, как перекатываются под ним едва окрепшие мышцы, силясь расслабиться. — Мне страшно, Ран, — вдруг смущённо выпаливает Риндо, на мгновение отрывая голову от подушки. Обезумевшего от страсти братца возвращают в реальность невидимым апперкотом точно в челюсть — под ним красноречиво захлёбывается и дрожит смелый, бойкий малыш, которого он на руках всё детство носил и оберегал. Растил, терпя все капризы, прощал и не ругал — родня не участвовала в их жизни ровным счётом никак. Сначала работа мешала, а после исправительной колонии — принципы, которыми сами пренебрегли, оставив одних. Спасибо на том, что ключи от квартиры дали. Он так берёг Рина, так лелеял, а сейчас возьмёт и просто трахнет, потому что зудит у него, потому что ревность под ложечкой сосёт? — Чш-ш-ш, я с тобой, — он успокаивает младшего, заботливо касаясь влажными губами шеи. — Всё будет хорошо, малыш, я всё сделаю по высшему разряду. Тише, не бойся. Веришь же мне? — Верю, Ран, — сдавленно пищит Риндо в подушку, сжимая её края до побеления костяшек. — Продолжай. Старший Хайтани растягивает долго, со знанием дела, осторожно проталкивается глубже, и всё шепчет на ушко что-то любовное, ласковое, утыкается носом то в шею, то в светлую макушку, исступлённо целует везде, отвлекая от саднящих ощущений сзади. Ревнует уже Риндо. Брат однозначно делает «это» не впервые. Так ведь? — Ран? — Что такое? Больно? — обеспокоенно отзывается тот, слизывая капельки пота с шеи. — Нет… — сердце пропускает удар. — Сколько раз у тебя было? — Ни одного. — А если честно? — по-прежнему настаивает тот. — Ни одного, говорю же, — мелко покусывает мочку младшего Ран и слышит протяжный, облегчённый выдох. — Я рад, — Рин неожиданно подаётся бёдрами навстречу длинным фалангам. Безумно рад и счастлив сейчас не только он — старший, заслышав короткие, прерывистые стоны, преисполненные наслаждением, решает сменить пальцы на член. Каково это, чёрт возьми? Насколько глубоко можно, насколько это приятно? Головка входит сразу же — туго, горячо. Риндо мечется под ним, дёргается, хрипит, сжимаясь вокруг — ему недостаточно воздуха, ему недостаточно Рана, он просит глубже, он просит быстрее. Кто такой старший Хайтани, чтобы противиться воле любимого братика? Бёдра сталкиваются резко, со звонким шлепком, младший скулит, кусает зубами подушку — в голове ураган, в голове — звёзды на небе, тысячи всполохов от фейеверков. Тело осыпает мурашками — Ран большой, Ран полностью внутри, он задевает самые чувствительные места, он так нежно обнимает, укрывает собой. — Я люблю тебя, — в горячке выпаливает младший Хайтани, чувствуя, что его первый раз с братом закончится слишком быстро.

***

— Нихуя себе у тебя стояк, — сквозь плотный вакуум слышит старший Хайтани. Морщится, мычит, потирая слипшиеся ото сна глаза — перед глазами всё стоят те самые вспышки из далёкого детства. — Сон хороший был, — встречается с любимыми лиловыми радужками Ран, смотрит на длинную фиолетовую чёлку, скрывающую ровные брови. — О ком же, дорогой мой братец? — рука скользит под одеяло, сжимает горячий член, испытующе водит по нему кончиками пальцев. Риндо по-прежнему себе на уме, по-прежнему любознательный и ревнивый не меньше самого Рана. Самое важное — он по-прежнему его, и кажется, уже навсегда. — О нас с тобой, о ком же ещё, — сдувает со лба растрёпанные короткие пряди Ран, ласково хватает за шею, закрывая ладонью ещё одну парную татуировку, и коротко целует в губы. — Давай ещё поваляемся, у нас целый день впереди. — Стареешь, — насмехается над ним братец, но оставляет член в покое и ложится на мерно вздымающуюся грудь. — Я уже вижу, как с тебя песок сыплется. — Пляжный? — Чего? — недоумённо переспрашивает Риндо, поглаживая торс старшего. — Да ничего. Опять убеждаюсь, что память у тебя дырявая, — фыркает Ран, целуя брата в макушку. — Спи давай, неугомонный, нам завтра в штаб ехать с утра пораньше.