Рисунок призрачной улыбки

      Чифую рисует… Рисует неплохо для новичка: знает базовые понятия светотени, основы анатомии, разбирается в цветовых палитрах, развивает навыки работы с разными материалами, и все это он изучал самостоятельно, пыхтя над протертыми страничками черного скетчбука часами. А на кого еще, кроме самого себя, можно надеяться в этом нелёгком деле? Правильно, на художественные школы или личных преподавателей по искусству. И он, конечно, мог попросить маму выделить деньги на занятия, но огромное чувство вины за расходы на бинты, гипсы, костыли, поддерживающие бондажи и другие различные снаряжения, помогающие «подлатать» нерадивого сына после очередной драки, не позволяли просить ещё и этого. Цены на медикаменты сейчас не маленькие, вот он и мучался с видеоуроками в перерывах между учёбой и завалами по домашним заданиям, пока многие тратили это время на прогулки с друзьями, видеоигры, активное времяпрепровождение за пределами дома и другие дела, свойственные мальчикам его возраста.       Было время, когда Чиф, ссылаясь на девиз «ха, один раз живём. Что мне эти мамины запреты? Я с вами», делал точно так же. А если точнее — жил почти что на улице, лазил везде, где только можно и нельзя, будь то старый заброшенный склад, на окраине города, либо вообще пляжный участок, находящийся в паре десятков миль от родного дома. По вечерам он обычно уматывал с Майки и остальными ребятами из Тосвы тормошить спокойные тихие улочки ревом своего мотора и кайфовать от такой будоражащей душу свободы. Слушая эту прекрасную, по его собственному мнению, симфонию ветра, оглушительного шума двигателя и биения сердца то ли своего, то ли человека, вдавливающего педаль газа чуть ли не в пол, он наслаждался каждым мгновением, проведённым в те летние теплые вечера. Не зная слова «сон», возвращался домой только под утро, стараясь не разбудить маму, которая каждый раз сидела в прихожей в ожидании своего блудного сына, чтобы как следует отчитать его за причиненную головную боль.       — Да сколько можно, ты мне скажи?! Все дети как дети, и один ты у меня с мотором вместо мозгов! — причитала женщина. — Где ты был?! — мотая полотенцем перед лицом, она устало смотрела на то, как её чадо переступало с ноги на ногу и прятало не менее усталый, но довольный взгляд за светлыми прядями отросшей чёлки. Из раза в раз она повторяла пламенные речи о домашнем аресте, но так и не смогла добиться своего.       — Мам, только не злись, я был у Кейске. Прости, что так задержался, больше такого не повторится, — нагло врал Мацуно, хотя доля правды в этом все же была. Он и в правду был рядом со своим командиром, хотя и не у него дома, а где то на пригородных трассах, летая на скорости около ста десяти километров в час, что, естественно, лучше было утаить.       — Впустишь? — конечно впустит. Хотя, даже если когда-нибудь ему все же запретят зайти в дом, чисто для профилактики, чтобы он смог посидеть под дверью минут пятнадцать и подумать о содеянном, он был бы не против, а скорее даже наоборот. Зная нужный этаж и квартиру, он попросился бы пересидеть бурю у не особо сопротивляющегося друга и покаяться над своим поведением вместе.       Выйдя после душа и уже собравшись умоститься на такой манящей и уютной кроватке, Чиф наткнулся на небрежно кинутый им телефон. Баджи [05:21]       влетело? Вы [05:36]       Слегка, но в целом нормально.       В этот раз даже без наказания.       А ты как? Мама сегодня дома? Баджи[05:38]       нет, у неё сегодня снова ночная смена       так что я жду тебя после того, как отоспишься       Укутавшись в одеяло по самый нос, парень с тёплой улыбкой начал прокручивать в голове последнее смс и даже не заметил, как быстро отключился…       Но в какой-то момент все изменилось. Чифую «облагоразумился», стал взрослее, как могло показаться на первый взгляд. Его больше не интересовали эти опасные и рискованные ночные прогулки, побеги из дома и вылазки для изучения новых «земель» и старых заброшенных зданий. Можно сказать, его больше в целом ничего не интересовало кроме карандашных набросков и своих странных зарисовок. Даже ссадин на теле стало куда меньше обычного, что не могло не радовать его маму. Теперь после школы он приходил домой, по-быстрому разогревал себе ужин, который ел исключительно у себя, и, кидая беглое «я пошёл к себе», закрывался в комнате. Конечно, в начале это казалось чем-то очень странным, и Мацуно-сан не могла унять разбушевавшееся беспокойство за своего чересчур спокойного и правильного сына, но зайдя как-то раз в его комнату без стука, она поняла, что переживать особо не из-за чего. Чифую действительно сидел у себя, склонившись за горой книжек и учебников, слушал какой-то видеоурок и параллельно выводил что-то у себя в альбоме. После просьбы показать, над чем же он так усердно старается, юноша лишь взбунтовался, захлопнул блокнот и больше не позволял заходить к нему во время творческого процесса. А рисунки остальным он так до сих пор и не показал. То, что он вырисовывал часами оставалось загадкой.       Стрелка часов перевалила за полночь. Мать, уставшая после работы, скорее всего уже спала и замкомандиру становилось куда спокойнее и свободнее творить, хоть после того инцидента с незаконным проникновением в его обитель дверь была заперта на замок. Усевшись в центре комнаты и разложив свои принадлежности, он взял два карандаша разной твердости в правую руку и начал выводить плавные линии, складывавшиеся в один силуэт. Ему не требовался ластик, ведь, по его мнению, без его использования линии становились куда живее и динамичнее. Как будто этим треклятым ластиком можно было стереть что-то важное, что-то памятное, что-то, что уже никогда не повторится. Эх, если бы и в жизни можно было бы сделать так же.       На листке уже виднелись нечёткие зарисовки одного и того же персонажа. Всего их было три. На первом скетче человек заправлял прядь волос за ухо и одновременно гладил чёрного, как смоль, кота, сидящего у него на коленках. Модель, с которой был срисован этот прекрасный образ, сейчас наверное спала где-то на диване в прихожей. А на листке кот продолжал довольно щуриться, вытянувшись вдоль ног и вытянув одну лапку вперёд. С этой частью Чифую провозился дольше всего, ведь ему всё ещё достаточно сложно показать выдвинутый объект в перспективе. На второй зарисовке человек сидел на корточках, наклонив голову чуть вперёд. Волосы скрывали часть его лица, но это не было столь проблематично, ведь главной деталью были руки «за кадром», которые он держал в своих и притягивал к лицу, выводя на них свои причудливые и понятные лишь ему одному узоры. Возможно уровень мастерства у юного художника был ещё мал, но врожденному таланту показывать живость своих рисунков позавидовал бы любой взрослый. Переходя к последней зарисовке, мигрень начала накатывать с новой силой. Наверное, на этом моменте, парень бы уже давно разорвал этот чёртов листок в клочья, списав всё на свою бездарность, но этот чертов фрагмент сковывал руки, сковывал сердце и не позволял так подло поступить с своим творением.       Мацуно долго прожигал работу взглядом, будто бы оценивая её, хотя по-настоящему оценивал он только свои силы и выдержку. Сколько ещё он так протянет? Сколько пройдёт времени, прежде чем он отбросит эту ужасную привычку? Сколько еще он будет приходить домой и судорожно хвататься за кисть со словами: «Я не помню… я начинаю забывать...».       Один взмах рукой, блокнот летит в другой конец комнаты, и, по чистой случайности, всё содержимое высыпается наружу. Рисунки, которые он вырывает раз за разом, чтобы когда нибудь все-таки сжечь, порвать и избавиться, разлетаются по полу в странной закономерности. Всё как в красивой, но грустной картинке. Чифую сидит, опустив голову вниз, боясь даже взглянуть на то, что натворил. Руки трясутся, карандаш с хрустом ломается на пополам и больно втыкается в нежную кожу. Он смотрит лишь на сегодняшнее произведение перед собой, которое только что было безвозвратно испорчено. Капля за каплей, и на третьем изображении виднеются разводы от собственных слез. Хочется сжать этот клочок, хочется разодрать его на мелкие кусочки, хочется забится в угол и больше никогда к этому не возвращаться, хочется — но нельзя. Это будет считаться предательством с его стороны, в первую очередь для самого Чифую. Он не может на это смотреть, но всё равно поднимает взгляд и видит десятки таких же набросков. Такую же искаженную искренностью и теплом родную улыбку, запачканную кровью. Такое же бледное, практически прозрачное лицо и синие губы, которые больше никогда не соприкоснутся с собственными. Блики в глазах тускнеют с каждой новой работой, а образ становится все расплывчатее и расплывчатее.       Глуша всхлипы ладонью, он пытается подняться на ноги, но силы окончательно его покидают, заставляя свалиться на пол, поджать колени к животу и свернуться в маленький клубок. «Я не помню, я начинаю забывать,» — где-то глубоко в голове мельтешит навязчивая мысль, засевшая в подкорку мозга. «Это все не то. Сколько бы я не старался оживить тебя хотя бы тут...хотя бы у себя в рисунках…» — осознание всей комичности ситуации заставляет выдавить из себя нервный смешок. Это послужило спусковым крючком, ведь после этого Мацуно начал истерично смеяться, задыхаясь от нехватки воздуха и сотрясаясь от сильных судорог по всему телу. Так Чифую проводит очередную ночь, лежа в позе эмбриона и беззвучно плача.       «Баджи, я больше не могу,» — шёпот отражается от стен и кажется оглушительно громким. Опухшими глазами он смотрит куда-то в потолок. Из окна потихоньку начинают пробиваться первые утренние лучи, которые скоро станут слишком ослепительно яркими, для того чтобы спокойно уснуть. Но это сейчас совершенно неважно. Ощущение полного одиночества и опустошения, смешанные с покинувшим его безумием разливаются по всему телу. Наверное, таким был на вкус его последний поцелуй, оставленный на губах уже холодного тела.       И все же, в конечном итоге все снова повторяется, как в заезженной пластинке. Каждая работа заканчивается одинаково. Кровавым рисунком уже мёртвого Кейске и заплаканным, бьющимся в истерике Чифую.