"Нас" нет.

Хёнджин. Слезы, прожженные болью, обдирают кожу на лице, задыхаюсь в подушку и боюсь раскрыть глаза в темноте. Воспоминания так сбиваются, но я помню, помню все, что ты сделал. Помню, как мы шли вдоль озера, и ты целовал мои руки, говорил, что они теплые, похожие на растопленное сливочное масло, а я смеялся. Я смеялся так громко, что деревья дрожали, а вода колыхалась. Тогда было хорошо. Сейчас задыхаясь и пытаясь задушить себя, я растворяюсь в простынях, сбитых в ком. Сейчас меня нет, а ты исчез давно, ушел и оставил меня. Как ты мог так поступить? Ненавижу, люблю тебя. Так сильно. *** — хочу быть с тобой навсегда — произносит тихо, но очень слышно Сынмин. — мы сольемся с вечностью и никогда не расстанемся. — мягко шепчет Хёнджин, зарываясь в волосы медовые и вдыхая сладкий запах. Поцелуи длятся долго, медленно. Губы соприкасаются нежно, размазывая чувства в обжигающее облако. Вместе хорошо, не страшно, но бабочки в животе пляшут вальс, разлетаются по всему телу, растворяясь частичками. Хочется поймать хотя бы одну, но они ускальзают из рук, поспешно улетают. *** Вкус кофе смешался со слезами создавая оттенок съеденного песка. Ночь пожирает, но убаюкивает тело, потому что сил не осталось. Не осталось ничего кроме яда, что разъедает плоть. Ничего не сделать. Вечность не разрушается, но теперь в этой вечности я один утопаю и пропадаю навсегда. Больше нет тех бабочек, что развивали тревогу, теперь это пожирающие твари, что гниют внутри вместе со мной, я не сопротивляюсь этому чувству, впускаю в себя и погибаю. Теперь не больно? Нет, больно до ужаса. Мне больно без тебя, Сынмин. — прошу, прошу вернись. погладь мои волосы и скажи, что я в порядке, что мы будем вместе и не расстанемся пока космос не исчезнет с небес. Но космос остался, а тебя больше нет. Пытаюсь найти твой отклик в звёздах, но вижу лишь огни, впившиеся в ночную пелену. Такую черную, но такую яркую. А тебя там нет, ты где-то дальше, что не познать взглядом, не почувствовать, если вдохнуть. Я забываю твой запах, пытаюсь его сохранить, трогая себя, но чувствую лишь лёд рук у себя на животе. Да, мои руки ледяные без тебя и никогда больше не получат тепла, я замерзаю…мне так холодно, Сынмин, мне так ненавистен воздух, в котором тебя нет. ПОЧЕМУ. ПОЧЕМУ? Тело обмякло и утопает вместе с кроватью под землю. Заройте меня заживо, я ничего не чувствую, я не хочу больше чувствовать, когда его нет. Потому что он — это я, потому что мы должны были слиться, но нас лишь разорвало на бесполезные куски воспоминаний, они растопчатся в этом гнилом месте и тогда больше не будет ничего. Тогда наступит темнота. Но никто не заметит, не вспомнит и не будет грустить. *** Сынмин. Я же просил тебя не плакать, Хёни, но ты плачешь, а я слышу это внутри себя. Мне грустно, Хёнджин. Ведь меня больше нет, я пустота, которую невозможно почувствовать. Прошу, забудь. Ты все ещё живёшь, а воспоминания бьют по тебе кувалдой. Поэтому забудь, я заберу эту боль вместе с остатками нас, впитаю все до последней капли, и тогда мы исчезнем. Я слышал, находясь под водой, как ты кричал тогда. 10 декабря 1998 года. Тогда закончились «мы», оставив после себя лишь крупицы мыслей и чувств. Погружаясь под темно-синий омут, слышал плачь и сорванный голос, ты звал меня, а я сливался с глубиной воды и засыпал. Нет, больно не было, Хёнджин. Было спокойно. Но я любил тебя и тогда, утопая глубоко в бездне беспомощности, я думал о тебе, я хотел прикоснуться к твоей коже и согреть ее. Однако больше не смогу. Прости меня, «нас» больше нет. Блуждая среди елей, что вытянулись к небесам, я пытался уловить тебя. Хотел вернуть ощущение слияния двух душ. Конечно я не смог. Моя душа давно растворена где-то за пределами вечности, а твоя — разбита фарфоровыми осколками вместе с жизнью. Жизнь. Ты живешь, Хёни. *** Я скучаю...Сынмин...вернись. Рассвет приближается плавными шагами, разрезая темноту пополам. Сырые простыни охлаждают тело, которое вот-вот замерзнет окончательно. Сил не осталось, а душа сгнила еще три с половиной часа назад. Поворачиваясь на спину смотрю сквозь красные веки на чистый потолок, радужку рябит, больно. Твой кулон сливается с ключицей, пытаясь пробиться к костям. Поднимаюсь с кровати и падаю на колени, не дойдя до окна, а шторы нежно соприкасаются с полом, чуть-чуть покачиваясь. Снова встаю и раскрываю обе створки, впуская режущий дыхание свежий воздух. Солнце поднимается.  — а ты так любил рассветы, правда, Сынмин? — смеюсь охрипшим голосом от слез. Срываясь на крик падаю на пол, тело дрожит от подступивших снова слез, слюна становится вязкой, и я задыхаюсь, кашляя хочу вырвать глотку вместе с сердцем и душой. Растоптать то пустое «ничего», что осталось от меня. Я пролежал так час или два, солнце озарило всю комнату, залив теплым молоком стены, потолок похож на желтое поле с колосьями, а комната пропиталась свежестью...жизни. — я любил тебя, Хёни. — раздалось где-то надо мной.