Форма любви

Ты чувствуешь? Дыхание спирает, а сердце… бьется жадно, спешно, вырываясь из груди. Мои глаза прослеживают лунный свет, что своим синеватым сиянием тонкими лучами прорывается к земле, через дерево цветущей глицинии. Луна… ты к возлюбленной земле порываешься каждую ночь, не считаясь с препятствиями, ты так сильна. А что же я, глаза которого отражают твою безгрешность грехом своей любви к этому человеку… Запахи цветов глицинии кружат голову, ведь он рядом. И правда, цветы ли тому причина, или же… ты, Лань Ванцзи? Кругом так тихо, лишь шорох наших одежд да звук шагов от облегающей лодыжку обуви. Ни звука… только в груди, откуда вырывается сердце. Чего же оно хочет? Тебя… тебя одного хочет, хочет сдаться тебе в плен в свете яркой луны, под этим деревом с распустившимися цветами так же, как и в моей груди. Быть может и дыхание мое уже отдает цветами, быть может мне совсем не холодно и даже как-то слишком жарко из-за вскипевшей крови? Однако ты кажешься таким спокойным и холодным, что я теряюсь от этого и одновременно это держит меня в равновесии. Когда-то, в пещере Усмирения демона, ты был рядом со мной, нисколько не видя взгляда моих глаз. Любил ли я тебя тогда? Любил… но тем собой этого не понимал. В той пещере могло произойти многое из того, что не произошло. Сейчас в моих мечтах лишь тьма, окутывающая нас с тобой, и влага, сочащаяся между нами, принадлежащая нам обоим… и сладость, смешанная с горечью — божественное сочетание. Мне так нравится сладко-горький привкус твоего многим непонятного характера, твоего поведения, хода твоих мыслей. Я вслух тогда сказал: «Какой хорошенький!» на деле же подумав: «Какой сладенький…» Это был день, когда я впервые увидел тебя, точнее ночь, и лунный свет тогда был таким же ярким, а цветы и кровь… кровь была в вине, цветы же… только-только распускались. Они явили себя невидимо для нас обоих, но их жажда раскрыться была так же сильна, как и твое недовольство мной. Ты был так недоволен, что это лишь подстегивало меня делать так, чтобы ты был недоволен мною еще сильнее. Мне казалось, это весело, веселее и быть не может, чем испытывать на прочность эту уже тогда благоухающую нераспустившимися цветами яшмовую ветвь. Яшма… белее света луны. И ты, дороже их обоих. Я в плену твоем был еще тогда, я дал вину пролиться… хотя лучше бы пролился дождь из влажных поцелуев, там, на стене, в свете луны, где объятый белыми одеждами юноша прижал бы меня к себе, поймав своими сильными объятиями. Из-за юности я не был так разумен, как сейчас, но уже тогда мне хотелось… вкусить этой любви. Я смотрел на людей, ища в них что-то, а увидев тебя… натолкнулся на стену, не пускающую меня в чудесные запретные сады. Лань Чжань… так ли они запретны, эти сады, или, быть может, лишь что-то в них?.. Так ли сладки те плоды, которые там прячут? Я знаю, запретный плод — это ты, и был им с самого начала. Я просто не мог не влюбиться в тебя. Держа твою руку, я думаю о той пещере. Как вор, я бы похитил запретный плод и схоронился бы с ним под низкими сводами места, которым «усмирял» себя. Ты знал, что многое из того, что я делал или называл, я делал с мыслями о тебе? Я сам тогда этого не понимал, но первым моим признанием тебе была Чэньцин. Лишь шизце поняла, кто стал причиной этому имени, ведь речь о предмете, который прежде всего прикладывают к губам, через него изливая тоску или радость своего сердца. Да, это стало оружием, но прежде всего это был… поцелуй, через который говорило мое сердце. Ты пел мне в пещере, играл на гуцине, но знал ли ты, что пел не голосом, а животворящим ручьем, что вливался в мою душу, знал, что дергал за струны не инструмента, а моих собственных чувств. Я понял это в том, как реагировал. Ты… заставил меня чувствовать себя в каждой ноте, в каждом звуке. Я… жил в звучании, что выводили твои пальцы, я трепетал сильнее, чем твои струны, и мои чувства были громче, чем шепот твоих слов. Ты пел, а я оживал, ты играл, а я воспарял, трепет охватил мое тело и сладчайшим потоком влился в мою кровь. Это была первая пещера, пещера Высвобождения. Второй была пещера Усмирения. Теперь ты понимаешь, почему именно так… Их названия отражают происходящие события. Высвобождение и Усмирение… а от чего же я усмирял себя, Лань Чжань? Ты, стоявший так близко ко мне, уже падшему, нечистому и «скверному»… но нисколько не отвращающийся мною и как будто бы… ждущий чего-то. Мои глаза смотрели на тебя сквозь пелену сумрачного пламени, и я не понимал, что со мной происходит. Пережив такие страдания, я не был счастлив даже тогда, когда вернулся к своей семье. Но стоило тебе начать меня преследовать, стоило нам оставаться наедине как всё во мне трепетало от смеси гнева и растерянности, тепла и очарования. Твои прекрасные светлые глаза, яшма твоей кожи, лунный свет твоих одежд… и голос, что лишь шепотом своим рушил мои стены, без насилия и принуждения проникая в те части меня, на которые я и сам закрыл глаза. Но только не ты. И я был слишком невежественен и глуп, чтобы это понять. Лань Чжань, Лань Ванцзи… произнеси мое имя своим голосом, позови меня еще хоть раз. Это были мечты, предел которых, казалось, был чертой, но… но ведь этого было мало. За руку меня держать — слишком грязно? Я хотел взять тебя за руку, но «усмирял» себя. Мое сердце жгло мне грудь, я совсем ничего не понимал. «Боги, да что же это?! Никогда не любивший я страдает так, словно пребывает в большой любви!» — так я на себя мысленно кричал. А рядом был ты… всегда, всегда рядом, даже в самую большую тьму. Но это была не та тьма, что под своим покровом прячет «полет» любви. Демон выиграл, «усмирив» себя… «Как бы мне поймать его, чтобы пойматься самому?» — думал я, чувствуя, как ты следуешь за мной. Ах, как же прекрасна эта ночь! Будет настоящим преступлением против человеческого сердца, если я не украду хотя бы один поцелуй с этих так часто сомкнутых губ, в которых крови и сладости больше, чем в самом редком и изысканном вине. Его губы красны как вино… они — сосуд для вина. Я хочу испить его до дна, испить и быть пронзенным мечом за такую дерзость. Но я хочу украсть этот поцелуй, именно украсть. Я желаю испить твой гнев, твоей невинности, твоего смущения. Я хочу, чтобы это вино стекало по моей коже, чтобы капли терялись там, куда неприлично смотреть… ах, оно же так неприлично, хоть и будорожаще. Как это делают мужчины? Они… трогают друг друга, верно? Быть может, прижимают «их» друг к другу, гладят, потираются? Даже представить боязно такую картину, чтобы «твой» и «мой»… нашими руками. Мы едва только за эти самые руки начали держаться, а я уже думаю о том, как эти же руки… Да, я развратник, я пьян своей же дерзостью и… любовью. Я люблю тебя, разве это не очевидно? Я не боюсь ходить с тобой в отдаленные места, где будем лишь мы вдвоем, я не боюсь спать на твоих коленях, как в той лодке, и я совсем не боюсь проснуться и увидеть тебя рядом с собой. А вот не увидеть боюсь, страшно боюсь. Моя прошлая жизнь была полна бездумных скитаний, что в итоге привели меня в пропасть. В этой же моя жизнь наполнена одним тобой, и если я вдруг тебя потеряю… тогда лучше мне было не возвращаться вовсе. Я стою к тебе спиной, и ты как всегда покорно и спокойно ждешь моих действий. Меня это всегда немного смешит. Ты, такой умный, сильный, спокойный… но чтобы начать двигаться, ждешь моих движений. Ты следуешь за мной, хотя до моего возвращения прекрасно передвигался сам, делая добрые дела и скрываясь в отдаленности от других. Чем я так изменил твою жизнь? Очевидно ведь, что ты нужен мне больше, чем я тебе. Чем же я могу быть важен для такого, как ты, чем? Я просто изгнанник, потерявший свою дорогу… но почему-то не отвергнутый тобой. Почему? Лань Чжань, почему же? Руки сами обхватывают ветви, нога упирается в шершавый ствол. Ты молчишь, не переча мне и не мешая, в молчаливой задумчивости наблюдая, как я карабкаюсь вверх по дереву. Это мне кое-что напомнило. Тогда, правда, был день, но я так же залез на дерево, сотворив себе ночь черной лентой… хотя мечтал прижать к глазам твою. Но ты не дал. Я не был этому удивлен. Если бы дал, я бы ни за что не ушел в горы один, я бы начал искать тебя. Интересно, думал тогда я, а твоя лента, какой бы она была на ощупь? Когда я касался её в последний раз, она была мягкой, хоть и плотной. Удивительный контраст… Она плотная, крепкая, но при этом нежная, почти бархатная. Её даже зубами не разорвешь, но если прижать её к уязвимому месту, например уголкам рта, завязав на затылке, она не поранит губы, напротив: ласково и нежно прильнет к ним, как утренний свет. Боже, и о чем я только думаю, сидя на этом дереве? Чтобы мой рот был обезоружен твоей лентой? Не многовато-то ли чести? Однако, признаюсь, это не лишено своего должного очарования… Легкий шорох в траве задевает мой слух, и я, не зная кто это, подпускаю к себе незнакомца, человека, что крадет мой первый поцелуй. Да, это моя небольшая травма, из-за которой я так хочу украсть твой. Но в тот момент, поверишь ли ты, что в моей голове возник твой образ? Я поддался чувствам совершенно неслыханным для той ситуации и… больше позволил, чем пленился, тому человеку сделать это. Я пропал… в мыслях о губах, что меня бы терзали, сладко ласкали, вкушая моей влаги и тепла. И я целовал незнакомые мне губы, прохладные и свежие, утопая в лавине чувств, что сокрушили меня. Мой язык попал на это бархатное жало, которое обвило меня как спираль и совсем не щадило. Я простонал в тот наверняка опытный рот, и тело мое… «простонало» в ответ так, как только и может тело возбужденного мужчины. Я возжелал ночи, что скроет наши лица, моя плоть воспламенилась, в чреслах поднял голову огненный цветок, истекающий влажным нектаром и желающий выпустить… всё накопившееся. Боже, боже… ни в один момент своей жизни я так не желал отдаться, как в тот. Я, к своему стыду, всегда желал лишь принимать удовольствие, и не не понимай я прелестей сплетенных тел, я хоть раз да отдался бы мужчине. Ты был мужчиной… и ты стал бы недостижимой мечтой, которой, впрочем, являешься и сейчас. Отдаться тебе… возьмешь ли ты то, что пришло в руки само? Я готов умолять тебя, если ты хотя бы подаришь мне надежду… Сияющая яшма стала казаться еще ярче в темно-синем небе. До нас не долетали ни звуки пристани, ни голоса людей, ни даже шум шагов на дороге, хоть она и была далеко. Как и мы, пришедшие сюда, в это отдаленное тихое место, где из шума был лишь шорох листвы, потревоженной ветром, шорох одеяний, звуки дыхания, растворяющиеся в ночном воздухе. И мы. Здесь были только мы, больше никого. Лишь мы и мир, в котором встретились. Лань Чжань… больше нет места, где я мог бы «усмирять» себя. Я твой… всецело. Так возьми же… Я знал, что он меня поймает. Сидя на той ветке и смотря вниз я видел не землю, не траву, не лучи луны. Я видел его, мою земную луну, что тихими печальными глазами взирала на меня, внутри которых тревожно дрожал свет. Мой… мой свет, озаряющий мне путь, не дающий потеряться, выводящий из тьмы. Мой свет, мой… Лань Ванцзи, мужчина, которого я люблю. Я всегда тебя любил, я просто этого не понимал. Ты следуешь за мной, но не говоришь причин. Как ветер, поддерживающий лепестки, дабы те извивались в воздушных потоках. Куда же ты направишь меня? Дай опуститься на твою ладонь, дай прильнуть к твоему теплу. Я укрою тебя бархатом и поцелуями, запахом цветов и нежностью росы. Мой… мой мужчина, мой возлюбленный мужчина. Я не отрекся от невежества в прошлой жизни, но ты все равно рядом. Лань Чжань, Лань Чжань… я… Как и когда-то, я позволил себе упасть. Я помнил, что, равно как и тогда, сделал это сам, и самый близкий и родной мне человек просто смотрел, как я падаю. А сейчас рядом со мной тот, с кем мы не были даже друзьями… но не потому ли, что мы были друг другу чем-то большим, настолько, что этого не объять простым человеческим умом… лишь сердцем, которому надобно раскрыться, чтобы понять. Я… понимаю, теперь я всё понимаю. Моё сердце открыто, мои чувства дышат через взгляд моих глаз. Если ты этого не видишь… то я предпочту и дальше не скрывать это от тебя. Наши тела сталкиваются плотно и сильно, но ты даже не пошатываешься. Ты поймал меня совсем не руками, а объятиями, в которые заключил как то, что нельзя отпускать. Неожиданно ли, что я сразу же заключил тебя в свои? Мое сердце подскочило в груди, на глаза навернулись слезы. Я почувствовал, что сделал что-то, что поймало тебя, как я и хотел. И если тебя поймала моя беспомощность, перед которой ты не способен устоять, и которая тебя так тревожит… то я буду жить так, чтобы во всем зависеть от тебя, как ты того и желаешь. А впрочем, надобно ли это говорить тогда, когда я всем собой, всецело завишу от тебя? Мои чувства распускаются лишь в твоем саду, мое солнце светит лишь в твоем небе, мои воды текут лишь в твоих реках. Я весь твой, тот я, который в любви, который объял эту любовь, признал, возжелал. Как я желаю тебя, мой любимый, как трепещу я в твоих руках! Ты чувствуешь это, ведь чувствуешь? Моё тело так плотно прижато к твоему, мое сердце у твоего сердца. Я даже не могу понять, чье так спешно бьется, и моя ли кожа так пылает, мои ли губы так дрожат? Ты прижимаешься ко мне, не отпускаешь, и я хочу сказать «Спасибо», но… не пророняю ни звука. Мой голос слишком долго играл с тобой. Сейчас же я желаю говорить с тобой иначе, ибо это не игры. Тело не умеет играть. Как и лгать. Оно отдается и принимает, раскрывается и обхватывает. И это моя мечта… Ветер, дай силу этим крыльям, что вознамерились взлететь к вершине этих неприступных стен, дабы проникнуть в сад наслаждений, который за ними ждет. Я вижу, как ты на меня смотришь. Луна обтекает тебя, но даже ей не сравниться с тобой. Твои глаза как отражение долгого и печального ожидания в немых оковах, и я вижу, как они отражают меня. Ты… действительно ли ты… Но то, как ты смотришь, просто не оставляет сомнений. Тот ли я грешник, покусившийся на неприкосновенное, тот ли я невежда, что вознамерился овладеть сокровенным? Мягкость твоих волос между моими пальцами, тепло твоего тела на моем теле… и прохлада дыхания, касающаяся моей кожи. И… лишь мои ли чувства? Или же наши? — Люблю… — мой шёпот — ключ, и я слышу, как падают твои цепи. — Веришь ли? Люблю… Отдать тебе моё сердце равносильно желанию овладеть твоим. Желание… которому я противиться не в силах. «То» желание, которое овладело мной и дразнит меня, подбивая обнажить тебе самые постыдные стороны моего существа. Трогать тебя, словно играючи, смущать словами, тревожить своим близким присутствием, как тогда, когда ты, напившись, не видел, как я смотрю на тебя, не видевший, как близко я, не чувствующий, как я вдыхаю твой запах. Ты пах… вином и сандалом, как цветок, в сердце которого капля вина. Она… благоухает, сводя с ума, она соблазняет, туманит глаза… Я хотел тебя еще тогда, я хотел тебя, украв тогда твой поцелуй в первый раз. Но ты забыл… причинив мне этим боль. Да, это позволило мне избежать разоблачения, но как же горько было от того, что не с кем мне было разделить это наваждение. И вкус твоих губ мне словно знаком еще до этого поцелуя. Но ведь до тебя я целовался лишь один раз, когда мой первый поцелуй украли. И я знаю, что ты никого не целовал, значит я был… первым. Я был бы в отчаянии, если бы я был не первый, ведь это я, я потревожил тебя на той стене, я первым заставил тебя потерять самообладание. Ты мой! Пусть даже в ненависти или гневе, но ты мой, эти чувства мои, ведь связаны со мной. И твоя лента тоже моя. Я первым снял её, за что благодарю богов. Даже если ты этого не хотел… Делает ли это из меня демона, который ворвался в твою жизнь и тем самым разрушил твой покой? Я не знаю. Это знаешь ты, следующий за мной, спящий со мной, держащий меня сейчас в своих руках. Я не сопротивляюсь, ты же не отталкиваешь. Значит ли это… — Почему? — ветер касается моих волос и смешивает их с твоими. — Почему же, почему? Ты не отвечаешь, лишь смотришь. Но взгляд твой становится глубже. И я тоже молчу, мои губы приоткрыты. Я смотрю в твои глаза, и, клянусь всеми Небесами, я читаю в них голос, слова которого ты не обнажаешь мне. Но ты обнажаешься мне другим, еще более сильным, что покрыто вервием клятв и признаний. Мои глаза не неподвижны, они огибают твои, но вот, словно сорвавшись с цепей, меня пленяющих, я вонзаюсь в твое сердце стрелой, а в губы — поцелуем. Он глубокий, пылкий, ненасытный. Ты вдыхаешь и раскрываешься мне, ты начинаешь дрожать, и трепет этот передается мне. По тому, как ты отвечаешь, я понимаю, как сильно ты хочешь этого… так же, как и я. Ты всё еще держишь меня в объятиях, но я прижимаюсь так, словно пытаюсь войти тебе под кожу. Мы, кажется, дышим друг другом, и наши сердца бьются друг в друга… Мои ноги касаются земли, ладони же — твоих алеющих щек. Этот румянец так сладок, что его хочется съесть, но сейчас я впитываю его своими ладонями, согреваю эти прохладные щеки, лаская их касанием своей кожи. И поцелуй… длится едва ли не Вечность, которую не хочется обрывать, которая в этом мире обрывается слишком быстро. Листья шумят, долгий порыв ветра тревожит и цветы. Их лепестки срываются и окружают нас, всё еще целующихся, не имеющих сил оторваться друг от друга. Мне кажется, словно мы с тобой кружимся в этом дожде из лепестков, мне чудится, что мы волны в небесах, что огибают друг друга. Я чувствую, как наши губы размыкаются, чувствую тяжелое дыхание друг друга, чувствую, как ты дышишь в мои покрасневшие губы. Мой взгляд блуждает в мире цветущих садов, где, сорвав самый сладкий плод, я… отрекся от всего, что прежде меня окружало, что меня вдохновляло, что меня любило и предало. Я твой, только твой, я вернулся, чтобы быть твоим. Темнота облегает меня, словно доспехи, и я становлюсь небесами, в которых вспыхивают звезды. Мое тело — небо, мои звезды — твои поцелуи. Скулы, шея, ключицы, ямочка между ними. В блаженстве откидываю голову, дабы не мешать рождению новых, еще более сияющих звезд, ослепляющих меня своим негасимым очарованием. — Как ты сладок… — мои глаза закрыты, брови хмурятся, лицо от этого словно бы в страдании, которого страстно желаешь. — Больше… овладей мною еще больше!.. Покрой собой всё небо, не оставь ни единого свободного кусочка. Мои небеса — твои, владей, владей ими, владей же! Мое тело охватывает парализующий трепет, когда мы опускаемся к земле и я выгибаюсь в пояснице, почти касаясь макушкой земли. Ты целуешь мою грудь, я чувствую, как твои губы всасывают её, что весьма остро отдается в места, возбуждение которых я превозмочь не в силах. — Владей… — шепчу. — Овладей же… Мой шёпот похож на слезную мольбу и в то же время в нем мерещится приказ того, кто страшно боится, что всё закончится. Я не доживу до рассвета, если ты вдруг остановишься, я предпочту умереть в этот моменте, нежели жить воспоминаниями о нем. О нет, я разыграл свою карту, мечтая проиграть тому, кто никогда мне этого не позволит. Только если… — Да… — отчего-то запах персиков кружит голову, но откуда он исходит я не знаю. — Да, еще, еще… Его грудь прижимается к моей, его губы ранят и залечивают, его пальцы… проникают мне под кожу лишь гладя её, но я вздрагиваю мелкой дрожью, истекая нетерпением и влагой. Если он не прикоснется ко мне «там»… умру ли я, утопая лишь в дожде его поцелуев? До чего же я жаден… — Скорее… — внутри всё пылает и разгорячается. — Лань Чжань… Это было не превозмочь, то, как он прижимался между моими раздвинутыми ногами, целуя белеющие в этом полумраке бедра, целуя так, словно его губы прикасаются к священной чаше, наполненной безграничной любовью. Она вот-вот опрокинется, и не он, а она поглотит его, утопит в себе, как вино прежде топило меня. Но теперь мое вино лишь он один, и только ему дано унять огонь, которым собой одним он во мне пробудил. Я протяжно вдыхаю и выдыхаю неизвестный мне голос, преисполненный стона такой откровенности, которую я не знал и за две жизни. Я толкаюсь бедрами в его ладонь, чувствуя, как то, что он сжимает ею, одновременно плавиться и накаляется просто от того, что он меня обхватил, что моя кожа почувствовала его кожу, и что он… делает это, делает мне, делает со мной. Я в изнеможении и напряжении откидываюсь на землю, мои губы распахнуты, глаза не мигая смотрят на нити лунного света, что просачиваются между цветами и листьями раскинувшихся над нами ветвей. Я чувствую, что умираю, но что же это за смерть, к которой так стремительно спешишь, что же это за оковы, которыми обматываешь свое обнаженное тело и пребываешь в эйфории настолько дикой, что она преобладает на всем тобой, над разумом, сердцем, телом… — Лань Чжань… — так и не моргнув ни разу я преследую широко распахнутыми глазами свет луны. — Лань Чжань, Лань Чжань! Словно падая я не имею сил воспротивиться этому, моя душа отрывается от тела, но сколько же удовольствия в этом! Если это смерть, то почему я не умер так раньше, для чего я тогда жил?! — Я люблю тебя! — исповедь, которой нет конца, признание, у которого нет начала. — Я люблю, люблю, люблю! Он дышит хрипло, загнанно, словно сорваться вперед ему не дают держащие его цепи, но я так хочу… хочу, чтобы он сорвался, потерял себя во мне, даже причинил мне боль. Я хочу ощутить вес его тела на себе, его твердость внутри меня, его изнеможение в момент высшего удовольствия… хочу быть в его влаге, в его запахе, в его оставленных на мне метках. Мои бедра горят от его поцелуев, я чувствовал, как его ногти, вжимаясь в мою кожу, оставляют углубления, по форме своей напоминающие полумесяц. И уже наливающиеся метки, схожие с ночным небом, в котором вспыхивают созвездия, очевидно, чей-то рожденной любви. Небеса так прекрасны, потому что усеяны поцелуями любви… Кто же их так любит, что ночью они расцветают в такой очаровательной красоте? Мой живот так дрожит, когда лишь тонкая нить, натянутая до невозможности, отделяет меня от того, чтобы я всецело был в руках этого человека… весь, всем собой, даже тем, что рвется изнутри, порываясь запачкать его своей влагой. И я этого хочу, это предел моего желания, невыполнение которого убивает меня и делает мою жизнь бессмысленной. Любая из моих жизней будет бессмысленная, если в ней не будет его. Почему? Потому что без него нет и того меня, который сияет в любви. Без него я лишь человек, который ищет услады своему непостоянному сердцу. С ним же я становлюсь небесами, в которых пылает то, что названо любовью… Мой протяжный стон заглушил шум крови в ушах, заглушил он и шум листвы, вращение земли, биение собственного сердца. Я умер в этот момент, действительно умер. Кончики моих пальцев прикоснулись к Небесам, которые принадлежат Вечности, и там, в пылающем нежном свете я увидел… нас, слившихся в единое целое и пребывающих в бесконечном наслаждении от этого. Я увидел… нетленные сады с плодами наслаждения, которым нет запрета… этой любви нет запрета, она вовсе не греховна. Она — причина жить снова и снова, только бы вернуть её, нагнать, схватить и прижать к себе. Лань Чжань… это ведь ты нашел меня, именно ты поднял свой взгляд. И наши глаза встретились. Не тогда ли започковались цветы, не тогда ли нас окружило дыхание весны? Той весны, к которой стремились наши сердца, что бились в разной груди, но навстречу друг другу. Да, мой ангел, нашел именно ты. А преследовать стал именно я… Жизнь подобна ветру, что играючи или мстя срывает лепестки. Они кружат под дождем, в свирепых бурях, в песчаных ветрах, среди зноя и пепла… но кружат. Движение любви в каждом их изгибе, желание встречи в каждом падении и возвышении, жажда воссоединиться в каждом столкновении. Они падают, чтобы их поймали, и воспаряют, чтобы прикоснуться к краю неба, за которым их дом, их вечные сады, где нет разлучающего и терзающего ветра, нет обжигающего солнца и свирепых вод. В танце лепестков два тела стали единым, в вихре цветов признания срывались с губ. Их любовь, которая никогда не теряет силы, приведет их, не знающих друг друга, к долгожданной встрече, сокровенной, как нити луны, обнимающие два обнаженных тела, что сплелись в объятиях в тенях раскинувшихся ветвей…