Твои фотографии

      ​За окном зависло тяжёлое серое небо. Осенний Токио словно вымер: улицы опустели, влажный воздух пах близким дождём, загоняя редких прохожих по домам. В квартире Каваты было темно и так холодно, что дыхание оставляло в воздухе едва заметный пар.       ​Соя сидел на кровати, поджав колени к груди. Вокруг него веером лежали глянцевые снимки — яркие, тёплые островки чужого, безвозвратно утерянного счастья. Он аккуратно, почти благоговейно брал в руки каждую фотографию, всматривался в знакомые черты и ловил себя на том, что губы сами собой подрагивают в слабой улыбке. ​      Младший Кавата всегда любил ловить моменты. До него в семейных альбомах были только Нахоя, друзья из банды и редкие посиделки. Но стоило в его жизни появиться этому невыносимому, крашеному парню с вечной ухмылкой, как все фотоплёнки оказались заполнены им одним. Соя щёлкал затвором при любом удобном случае. Сначала робко, пряча камеру, а потом — открыто, имея на это полное право, когда они съехались и начали делить одну постель на двоих.       ​Пальцы Сои коснулись верхнего снимка, перенося его в то далёкое, знойное лето.       ​…Полдень, солнце безжалостно палит через незашторенное окно. На часах половина двенадцатого, но просыпаться не хотелось. Соя зажмурился от яркого луча, попавшего на лицо, но в следующую секунду чужое плечо надёжно укрыло его от света. Риндо притянул его ближе, утыкаясь носом в синие кудри, и тихо, мерно засопел. ​      Кавата долго лежал неподвижно, разглядывая это непривычно спокойное, расслабленное лицо без вечной маски безразличия. Сердце затопила такая нежность, что захотелось её как-то удержать. Кое-как выпутавшись из хватких объятий, Соя бесшумно сполз с кровати, нащупал на комоде камеру и сделал несколько кадров с разных ракурсов. Сквозь видоискатель спящий Хайтани казался совершенно идеальным.       ​Соя моргнул, возвращаясь в холодную реальность, и бережно отложил карточку. Пальцы потянулись к следующей. На ней парень стоял у плиты в забавном домашнем фартуке.       ​…В тот день на кухне стоял страшный шум. Соя сдал экзамены на отлично, и Нахоя с друзьями должны были прийти с минуты на минуту, чтобы шумно отметить это дело. Парни решили не заморачиваться с изысканной едой и просто пекли пиццу.       ​Соя уже закончил нарезать начинку и опёрся спиной о гарнитур, наблюдая за процессом. Риндо сосредоточенно вымешивал тесто, хмурясь и периодически подсыпая муку. Кавата засмотрелся на его руки — длинные пальцы, выступающие вены, шрамы от прошлых драк на костяшках. В этом было столько странной, дикой эстетики, а тут ещё блондин умудрился мазнуть себя мукой по щеке. Камера защёлкала сама собой. ​— Сой, ну предупреждать надо, — парень обернулся, заметив объектив, и безлобно усмехнулся. — Я бы хоть попозировал нормально. ​— Тогда посмотри сюда. ​Тот повернул голову, поправил очки и со смехом показал пальцами «заячьи ушки». ​— Было так здорово, — прошептал Соя в пустую комнату. — Нахоя тогда ещё такой дурацкий, но классный тост толкнул... Прекрасное было время. ​      Снимок лёг на одеяло. В глаза бросилась следующая фотография: смазанная, где Риндо выставил ладонь вперед, пытаясь закрыть объектив. ​      …На часах почти девять вечера. Он только что вернулся от брата — уставший, с тёмными кругами под глазами. Коротко поцеловав Сою в лоб, парень хрипло выдохнул: ​— Сой, я в душ. Потом поищем какой-нибудь фильм, ладно? ​— Не надо фильма. Я же вижу, что ты с ног валишься. Просто ляжем пораньше. ​      Услышав это, парень благодарно мазнул губами по его щеке и ушёл. А когда вернулся в спальню, лишь слегка прикрывшись полотенцем, то сразу наткнулся на наставленный на него объектив. Вспышка ослепила его прежде, чем он успел закрыть камеру рукой. ​— Ну Сой... Я же почти голый. ​— Не волнует. Ты красивый. Хочу, чтобы это осталось на бумаге. ​Тихий смех заполнил комнату. ​— Ладно, покажи хоть, что вышло. ​— Смотри, у тебя тут такое испуганное лицо, как будто тебя поймали за кражей пудинга из холодильника. ​— Ха-ха, очень смешно. Идём спать, фотограф. ​      Соя закрыл глаза и запрокинул голову, утыкаясь затылком в стену. По щеке, оставляя мокрую дорожку, покатилась одинокая слеза. Он перевёл взгляд на коробку, где хранились ещё десятки таких плёнок, и из груди вырвался судорожный, болезненный всхлип. ​      Внутри всё горело от этой удушающей, несправедливой боли. Того времени больше нет. И человека, который делал его счастливым, тоже нет. ​— Я так скучаю... — Соя сжал пальцами простыню, сгибаясь пополам. Всхлип перешёл в глухой плач. — Пожалуйста, вернись. Почему ты просто ушёл? Почему ничего не сказал? Вернись... умоляю, вернись...       ​Голос сорвался на шёпот, растворяясь в темноте пустой квартиры.       ​Соя Кавата — парень, который когда-то улыбался только на снимках, теперь засыпал с вечно опухшими, заплаканными глазами. Каждый вечер, когда на Токио опускалась глухая осень, он перебирал стопку глянцевой бумаги, пытаясь удержать образ Риндо Хайтани. Человека, который несколько лет назад просто вышел за дверь и исчез, не оставив после себя ни единого слова.