Артистизм

Кадры на ноутбуке быстро сменяют друг друга, демонстрируя мне одну за одной изящных фигуристок, легко скользящих по белоснежному льду. Их тела стройные и гибкие, но при этом сильные, выдерживающие тяжелые нагрузки. Я знаю, какие нагрузки. По себе знаю. Первые годы были отвратительны. Я занималась на катке долгие часы подряд, но иногда казалось, что проводила там целые сутки безвылазно. Сначала меня вели рвение и желание показать все, на что я способна. После упорство и нежелание показать свою слабость и немощность перед мамой. Ее критика не выходила из моей головы. К концу я уже была не в силах соображать, куда еду, глаза были готовы закрыться в любой момент. Тело наливалось тяжестью, и мне было все сложнее управлять им. Я врезалась в бортики, получая порцию злых комментариев от мамы, падала на лед, отбивая себе и колени, и руки. После каждой тренировки мое тело, да и голова тоже, готово было отказать. Оно всякий раз предательски дрожало от усталости и изнеможения, а перед глазами вырисовывались цветные круги, застилая собою окружающую обстановку. Я не видела ни единого сна и с трудом каждое утро раскрывала глаза, будто мои веки всю ночь заливали свинцом. С первой же минуты стоило мне проснуться, желудок начинал отвратительно ныть, требуя нормальной еды. Я чуть вздыхаю и стараюсь прогнать нахлынувшие воспоминания. Стараюсь сосредоточиться на техниках фигуристок. Движения каждой четко отточены, словно в девушках заложена какая-то компьютерная программа, но их плавность и легкость, их естество заставляют думать иначе. Это все от сердца, это из души. Они не задумываются, как поднять руку, куда повести ногу. Они — ведомые огоньком изнутри, которому следуют их тела. Видимо, именно это и пытается вновь донести до меня Хонда, показывая их выступления. Он снова недоволен моим артистизмом. Вернее, его полным отсутствием. Урок с Мией дал совсем не долгий эффект, и я вернулась к «образу холодной немецкой машины», как иногда фыркал Хонда. Я слегка хмурюсь, вспоминая его замечания. — Плохо, Алина, — повторяет он, будто у него заело пластинку, и качает головой. — Плохо. Я сжимаю челюсть и бросаю на мужчину укоризненный взгляд. Я прогоняла перед ним новую программу, уже неизвестно в который раз. Мне хочется топать ногами, словно ребенок, и вырывать на себе волосы. Надоело. Надоело слушать одну критику, одни замечания, одно недовольство, одни нападки. Словно я вновь маленькая девочка, а мама вновь отчитывает меня за неудачный прыжок. И он надоел. Вредный мужчина. Меня возмущает, что он даже не отмечает мое удачное приземление, а снова и снова говорит об идиотском артистизме. Это слово надоело мне до тошноты, и я словно назло всем забываю о нем. — Ты так упорно не хочешь признавать мои успехи? Мой голос звучит ядовито, а тело готово задергаться от нарастающего возмущения. Меня еще больше раздражает его еле заметная усмешка на лице. — Какие еще успехи? Хонда демонстративно скрещивает руки на груди. Мне упорно видится высокомерие в его глазах, хотя, возможно, я ошибаюсь. Из-за своего гнева я часто вижу не то, что следует. Ладони невольно сжимаются в кулаки от его слов. — Ты издеваешься надо мной? Что я только что делала все это время, по-твоему? Внутри меня чувства закипают все сильнее, но я остаюсь стоять на месте, посреди катка. Хонда пожимает плечами. — Не знаю. Какие-то движения. Грубые и бессмысленные. Мне стоит у тебя спросить, что же это было. Мы говорили о новой программе, но я увидел лишь дерганья. Мои глаза удивленно расширяются, и я раскрываю рот, но могу выдать лишь раздраженный вздох. Мне с трудом удается сдержать всю ту желчь, что рвется наружу, оттого неприятные ощущения прожигают меня изнутри, где-то в районе груди. Хонда молчит, не отрывая от меня взгляда. Я судорожно выдыхаю, отводя взгляд в сторону, и шиплю себе под нос: — Слепой японец. Высокомерный дурак… Краем глаза ловлю его движения: расправляет руки, вновь складывает, чуть качает головой. Я поворачиваю к нему лишь голову, глядя исподлобья. Хонда поджимает губы, а темные пряди волос слегка прикрывают его нахмуренные брови. — На сегодня все. Хонда быстрыми шагами удаляется в свой кабинет, оставляя меня одну. Дверь предательски громко хлопает, заставляя мое тело слабо вздрогнуть, словно от пощечины. Перед ноутбуком появляется мужская рука, и Хонда указывает мне на какое-то движение фигуристки, что-то попутно комментируя. Перевожу взгляд на его слегка хмурое лицо, но не могу уловить ни единого слова, что он говорит. Я невольно разглядываю его и хочу дотронуться до его мягких волос. — Алина, — слабо доносится до меня. Мой взгляд становится чуть яснее, и я понимаю, что что-то точно упустила. Хонда поворачивается ко мне корпусом, скрестив руки на груди, и выгибает бровь. Его укоризненный взгляд заставляет меня неловко втянуть голову в плечи, мои ладони невольно, буквально сами собой, сцепливаются в замок. — Я слушаю, — неловко вылетает от меня. — Правда. — О чем только что шла речь? С его напористым взглядом невозможно тягаться, и я смотрю в сторону, едва заметно пожимая плечами. С его стороны раздается тяжелый вздох, а после и захлопывается крышка ноутбука. — Что я делаю не так… — еле слышно бурчит Хонда, отворачиваясь от меня. Я виновато, словно нашкодивший щенок, поднимаю глаза и упираюсь ими в его сильную спину. Неизменный серый свитер плотно прилегает к его стройному телу, и я тихонько тяну руку и кладу ладонь между его лопаток. Хонда слабо вздрагивает, наверное, от неожиданности. — Извини, — тихо прошу я. Он чуть поворачивает голову ко мне, видимо, не ожидая и этого. Его глаза блестят легким непониманием, но и интересом. Я придвигаюсь чуть ближе к нему и несмело устраиваю голову на его спине, прислушиваясь к ровному дыханию. В последнее время мне до одури не хватает простого человеческого тепла. Журналисты вновь выливают на меня грязь в своих статейках, пытаются поймать на улицах за какими-то непристойными занятиями или забрасывают каверзными вопросами. Моя злоба распространяется уже не только на них, но и на Хонду с Настей, которым не повезло попасть мне под горячую руку. Мне вовсе не хочется вести себя так с единственными близкими людьми, которые помогают мне и поддерживают так, как могут. Но моя импульсивность и гордыня вместе создают ужасную смесь вспыльчивого и неуемного человека, который не способен идти на уступки первым. — Я не нарочно, Хонда. Его молчание заставляет меня ежиться. Он не отстраняется от меня, но и не проявляет согласия, что напрягает меня еще больше тишины. Я несмело глажу его по плечу и тихо повторяю: — Извини… пожалуйста. Хонда тихо вздыхает и поворачивается ко мне уже полностью, и я без промедлений устраиваюсь в его объятиях. Крепких, надежных. Именно таких, что дают мне спокойствие и облегчение, тепло и ласку, поддержку и уверенность. В них я могу побыть слабой и уставшей. Побыть просто Алиной. Его ладонь мягко проходится пару раз по моим волосам. Я же лишь наслаждаюсь близостью и теплом, даже ненадолго прикрыв глаза. Мои губы сами расползаются в невольной и глупой улыбке, как я чувствую его губы на своем виске. Его поцелуй мягкий, полный заботы, и только от этого короткого нежного поцелуя мне становится гораздо легче. — Ты потанцуешь со мной еще?.. — шепчу я, боясь разрушить эту идиллию. — В свободное от тренировок время, Алина. — Еще бы найти это время… И не забывай, это вклад в мой артистизм, — тихо усмехаюсь я. В последнее время тренировки занимают еще больше времени, вдобавок к этому у Хонды огромный вал документов с отчетами по катку. У нас остается не так много времени на простое общение, но, может, мне удастся уговорить его на утренние танцы посреди кухни в выходной, когда он будет готовить завтрак. Я знаю, что он скептически покосится на меня, как я включу музыку, и будет упираться, как я потяну его за руки танцевать вместе со мной. Он закатит глаза, но не сможет сдержать улыбку и все-таки сдастся моему порыву «детской глупости». Но зато мы будем довольны и счастливы хотя бы те жалкие пятнадцать минут с утра.